— Дорогая, ты режешь морковь так, будто хочешь ей за что-то отомстить, — мягко заметила Перхильда, заглянув в мою миску. — Всё в порядке?
Я вздрогнула и отложила нож.
— Да, просто… задумалась насчёт ужина. Мне кажется, картошки маловато. Может, спуститься в погреб?
Перхильда кивнула, помешивая варево.
— Спускайся. Там на нижней полке слева должны быть банки с соленьями. И картошка в сетках. Возьми ещё луковиц — они в ящике у лестницы.
Я вытерла руки о фартук, взяла пустую плетёную корзину и вышла в коридор. От кухни веяло теплом и запахом еды, но уже через пару шагов его сменила сырая прохлада старого дома. Я потянула дверь в погреб, и на меня пахнуло запахом земли, камня и чего-то затхлого.
Лестница вниз была крутой. Я подсветила спуск керосиновой лампой, которую взяла с собой. Спустившись, поставила корзину на земляной пол. Влажный холод сразу пробрался под одежду. Всё здесь оставалось почти в таком же состоянии, в каком я оставила это во время прошлой ревизии. И было очень тихо — только капли воды падали где-то в углу.
Я набрала картошки, нашла банки с огурцами и помидорами, положила пару луковиц. Корзина стала тяжёлой. Повернулась к лестнице — и сердце провалилось куда-то в пятки.
Она стояла на самом верху, преграждая выход.
Горничная. В том же тёмном платье. Светлые волосы скрывали лицо — вернее, то, что должно было быть лицом. Виднелось лишь бледное, размытое пятно.
Я замерла, пальцы впились в прутья корзины.
— Пожалуйста, — прошептала я, и голос прозвучал чужим, глухим в этой тишине. — Мне нужно выйти.
Она не шевельнулась. Не произнесла ни слова. Просто стояла, безликая, безглазая, но я чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, пристальный.
А потом она пошевелилась. Сделала шаг вниз. Движение было неестественным, сломанным — нога подогнулась странно, будто сустав работал не в ту сторону. Рука держалась за перила, но пальцы скрючились, словно когти. Она не скользила, как в прошлый раз, — она шла, но так, будто её тело забыло, как это делать. Каждый шаг отдавался тихим скрипом по старым доскам.
Я отступила назад, задела спиной стеллаж. Холодный металл полок впился в спину через свитер.
— Я знаю, ты не хочешь мне зла, — сказала я громче, пытаясь заглушить панику. — Пропусти меня, пожалуйста. Мне нужно наверх.
Она продолжала спускаться. С каждым шагом движения становились ещё более рваными, будто невидимые нити, управлявшие ею, запутались. По мере её приближения тьма вокруг сгущалась, а свет лампы колыхал, так и норовя потухнуть.
Я судорожно запустила руку под свитер и нащупала кулон. Металл был тёплым — странно тёплым в этом ледяном подвале.
Горничная спустилась на земляной пол и остановилась в двух шагах. Её размытое «лицо» повернулось к моей руке, сжимающей кулон. Медленно, почти механически, она подняла руку и потянулась к собственной шее. Из-под ворота платья она вытянула цепочку — на ней висел точно такой же кулон. Тот же знак, тот же металл, только чуть тусклее.
У меня перехватило дыхание.
— Ты… ты тоже носила это? Ты была как я? Экономкой?
Она молчала. Конечно, молчала. Но её рука медленно поднялась и указала пальцем наверх. Тот же жест, что и в коридоре, — направленный куда-то за стену, в никуда.
— Там ничего нет, — мой голос дрогнул. — Я проверяла. Там стена. Я не могу туда попасть.
Её рука сжалась в кулак. Она была недовольна. Потом обе её руки потянулись ко мне — бледные, почти прозрачные. Я отшатнулась, но не успела. Ледяные пальцы впились в мои плечи, и холод хлынул по жилам, как жидкий огонь, только наоборот. Меня затрясло, зубы застучали. Кулон на груди вдруг стал раскалённым — будто пытался противостоять этому морозу, и на коже оставались контрастные пятна: то ледяные, то обжигающие.
Она притянула меня к себе. Её объятия были крепкими, безжизненными, словно тиски изо льда. Я не могла пошевелиться, не могла крикнуть — голос замёрз где-то в горле. Потом её рука впилась мне в волосы, оттянула голову назад, заставив смотреть прямо в то размытое пятно, где должно было быть лицо.
И в голову вонзилось.
Мысль — чужая, навязчивая, оглушительная, как раскат грома во время летнего дождя. За ней поплыли обрывки — вспышка боли в груди, чувство падения в темноту, чьё-то лицо, искажённое отчаянием… Фенрир? Молодой, с ещё не изуродованными шрамами лицом. И три слова, отчеканенные у меня в голове, заполнившие всё сознание:
НАЙДИ. УНИЧТОЖЬ. ОСВОБОДИ.