— Которое она показала?
— Да. С той ночи… Фенрир всё перепрятал. Я не знаю, где находится артефакт. Тот, что может уничтожить оковы.
Я смотрела на неё, в голове крутились обрывки мыслей. Довериться Фенриру? Он был непреклонен: убить, и только убить. Он пойдёт на бой израненным против существа, которое уже едва не разорвало его. А что, если он не справится? Что, если есть другой путь? Запретный, опасный… но всё же путь.
— Ты хочешь, чтобы я показала сейчас? — спросила я тихо.
Скади покачала головой.
— Нет. Давай встретимся ночью на втором этаже. Но никому не говори. Особенно Фенриру.
Страх сжал мне горло, но под ним шевельнулось что-то ещё — упрямство, возможно. Или та самая попытка взять контроль в свои руки, о которой я так долго мечтала, убегая от Марка.
— Хорошо, — выдохнула я. — Встретимся в полночь, когда все будут спать.
Скади отпустила мою руку. Её взгляд стал чуть мягче. Доброты в нём не было, но появилась капля уважения. Или, может, я путала её с расчётом?
— Хорошо. Я буду ждать.
Она развернулась и ушла в сторону гостиной, не оглядываясь. Я постояла секунду, перевела дух и побрела на кухню.
Перхильда стояла у плиты, снимая пробу с бульона. Она обернулась, увидела моё лицо — и её брови поползли вверх.
— Дорогая, ты как будто в воду опущенная, — сказала она мягко. — Что случилось? Погреб напугал?
Я поставила корзину и лампу на стол, пытаясь собраться.
— Да… просто там темно и холодно.
Перхильда пристально посмотрела на меня. Её взгляд был тёплым, но проницательным — будто она видела не только моё лицо, но и отголоски чужих мыслей в моей голове.
— Работа, моя дорогая, помогает отвлечься от посторонних дум и вернуться в себя. Когда закончим здесь, я найду тебе другое занятие.
Я молча взяла нож и начала чистить картошку. Руки всё ещё дрожали, но с каждым ровным, механическим движением я постепенно успокаивалась. Я старалась не думать о том, что Йоль наступит уже следующей ночью.
25
Их не было до вечера.
Я не знала, чем себя занять. После того как ужин был готов, а пирог отправился в духовку, Перхильда мягко, но настойчиво увела меня в свою комнату и нашла мне «спокойное» дело. Я сидела у стола, заваленного сушёными растениями, и разбирала спутанные стебли, очищая их от лишних листьев. От них пахло полынью, кажется. Каждое движение было механическим, почти медитативным, и я погрузилась в него, пытаясь заглушить навязчивый стук тревоги в висках.
Перхильда же, стоя у массивной столешницы, готовила что-то в ступке. Звук пестика был ритмичным и успокаивающим.
— Эта травка, — сказала она вдруг, не поднимая глаз от своей работы и кивая на пучок серебристых листьев у меня в руках, — хороша от тревоги. Если заварить как чай. Но в больших дозах вызывает кошмары.
— А это? — я ткнула пальцем в другую, с мелкими фиолетовыми цветочками.
— Кровохлёбка. У неё кровоостанавливающее действие. Но используют её не только для этого. У неё есть даже лёгкое седативное действие, хотя для этого её редко применяют. Хочешь попробовать? — Она метнула на меня быстрый взгляд и, когда я отрицательно покачала головой, продолжила. — Ты вся натянута, как струна, Элинор. Он сильный. Он вернётся.
— Я знаю, — пробормотала я, но голос выдал меня, задрожав на последнем слоге. — Просто… ждать тяжело.
— Всё тяжело, что по-настоящему важно, — философски заметила Перхильда, перекладывая толчёную смесь в маленький глиняный горшочек. — Любовь. Война. Приготовление идеального бульона.
Я чуть не фыркнула, но в горле встал комок. Она была права. Её спокойная, деловая суета, эти склянки, мази, бинты, которые она методично готовила, — всё это было её способом вносить вклад. Занять себя. И меня — удержать от того, чтобы я, по своей уже сложившейся традиции, не полезла в очередную неприятность. Я была ей благодарна: и за эту занятость, и за молчаливую поддержку, и за тепло, которое шло от неё. Несмотря на всю её чопорность и колдовскую таинственность, в ней чувствовалась материнская, глубокая забота.
Внезапно она замерла. Пестик остановился на полпути. Её взгляд устремился в пространство, будто она прислушивалась к чему-то, чего не слышал я. Лицо стало сосредоточенным, почти суровым.
— Перхильда? — тихо спросила я.
Она не ответила. Резко отложила ступку, схватила со стола небольшой холщовый мешочек и начала быстро, почти лихорадочно сбрасывать в него баночки с мазями, флаконы с настойками, рулоны чистых бинтов.
— Нужно вниз, — сказала она коротко, и в её голосе впервые за весь день прозвучала тревога. — Сейчас.