— Тут он, — без тени сомнения сказала Скади. — Где же ему ещё быть? Днём спит, ночью бродит, а в промежутках валяется и ноет.
Она не стала стучать снова, а просто надавила плечом на массивную дубовую дверь. Та с глухим скрипом поддалась.
Комната оказалась такой же холодной, как и весь второй этаж, но здесь холод ощущался иначе — не пустой и сквозной, а густой, затхлый, будто воздух не двигался здесь годами. На огромной кровати с балдахином, застланной тёмным бархатным покрывалом, лежал Казимир.
Он не спал. Просто лежал на спине, уставившись в потолок. В одной руке он сжимал старинную золотую монетку, подбрасывал её вверх, и она, сверкнув в тусклом свете одинокого ночника, бесшумно падала обратно в его бледную, почти прозрачную ладонь. Глядя на него, трудно было поверить, что передо мной древнее, опасное существо. Он выглядел как измождённый юноша — тонкие черты лица, длинные ресницы, беспорядочно падающие на щёки светлые волосы. Лишь мертвенная бледность и какая-то застывшая, неживая грация выдавали в нём нечто иное. Обманчивая внешность, как говорится.
Казимир медленно перевёл на нас ленивый, незаинтересованный взгляд. Его глаза скользнули по Скади, и тонкие губы искривились в полуулыбке.
— Скади. Как всегда, никаких манер и воспитания, — произнёс он бархатным, насмешливым голосом. — Но чего я ждал от лесной девки, да? Врываешься без спроса, как медведь в берлогу.
Скади даже бровью не повела.
— Ты мог бы встать и открыть дверь. Или у тебя уже сил нет даже на это?
— И зачем? — Казимир снова подбросил монетку, поймал. — Мне совсем не интересно заниматься тем, что вы там придумали. Закройте, пожалуйста, дверь с той стороны. Дует.
Я увидела, как напряглись тонкие пальцы Скади. Она подошла к кровати.
— Вот так значит? Будешь отсиживаться тут в своей затхлой комнате, пока другие работают для нашего общего спасения?
— Совершенно верно, — невозмутимо ответил Казимир. — Ваше «спасение» меня как-то не воодушевляет. Я и так слишком долго заперт здесь благодаря вашей покойной благодетельнице. У меня нет ни малейшего желания участвовать в её незаконченных авантюрах.
— Ты ленивый упырь! — вырвалось у Скади, и её голос впервые за вечер дрогнул от настоящей, неконтролируемой злости.
Монета в пальцах Казимира замерла. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.
— Я не упырь, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово. — Сколько можно повторять? Я драуг. Или твой лесной мозг не в состоянии удержать разницу?
Мне стало не по себе от этой перепалки. Я вмешалась, пытаясь сбить накаляющееся напряжение:
— А в чём разница, собственно?
Казимир перевёл на меня свой взгляд. В нём не было прежней лени — только острое, изучающее внимание, от которого по спине побежали мурашки.
— Разница, моя милая, в том, что упырь — это просто голодный труп. А я… — он жестом, полным странной, усталой гордости, обвёл свою комнату, — я был воином. Конунгом. Моя сила была в славе, в ярости битвы, в верности моего рода. Я не нуждался в этой… — он скривился, — жидкости, чтобы существовать. Я не жертва этого дома. Я его пленник. Так же, как и ты.
— В смысле, пленник? — не поняла я. — Ты же можешь уйти.
Скади, всё ещё кипящая от злости, фыркнула.
— Драуги обычно привязаны к своим курганам и сокровищам, — сказала она с ядовитой вежливостью. — Но мать Фенрира, создавая ритуал, обманом вплела и его силу в общую сеть. Теперь он привязан к артефакту, что спрятан в стенах. Может отойти от дома километров на десять, не больше. И это… — она бросила на Казимира уничижительный взгляд, — вынуждает его питаться кровью, чтобы поддерживать иллюзию жизни. Жалкое зрелище.
Казимир впервые за весь разговор сел на кровати. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость.
— Не кровь, — поправил он сквозь зубы. — Жизненную силу. Ты, глупая девка, не представляешь, сколько её сконцентрировано в крови. Хотя мне и претит эта зависимость. В своём истинном облике я в этой… субстанции не нуждался.
Мысль промелькнула у меня быстрее, чем я успела её обдумать.
— Так ты… защищаешь этот артефакт?
Казимир прищурился.
— Не волнуйся, моя милая, — он снова откинулся на подушки, приняв прежнюю позу. — Мне совершенно неинтересно, что вы там задумали с этим цветочком. В условиях ритуала было чётко обозначено: я должен защищать артефакт от фанатиков из деревни. От Мартина и его своры. На остальных… — он махнул рукой, — мне всё равно. Делайте что хотите. Выносите, разбивайте, танцуйте вокруг него голышом. Но только… — он снова посмотрел на меня, и в его глазах не осталось ни капли насмешки, — только не за пределы дома. Иначе мне придётся вас убить. Таков договор.