Казимир повернулся к ней, и на его лице вспыхнула настоящая, непритворная злость.
— А может, потому что мне скучно? Или потому что я, как вы все тут считаете, плохой человек? Или… — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула странная, почти тоскливая искренность, — потому что я устал, что меня видят не таким, какой я есть. Решайте сами. Но цену я назвал.
Я смотрела на него, на его бледное, прекрасное лицо, за которым пряталось нечто древнее и ужасное. И в этот момент я неожиданно поняла его. Не оправдала, а именно поняла. Быть вечным пленником, вынужденным носить маску, чтобы не пугать тех, кого ты даже не уважаешь… Да, это могло свести с ума. Или пробудить желание шокировать, напугать, показать свою истинную суть хотя бы на мгновение.
Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате пах тлением.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Что мне нужно делать?
Казимир довольно ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнуло предвкушение — не голода, а именно забавы. Страшной, мрачной забавы.
— Для начала… иди сюда.
Он протянул руку. Его ладонь была сухой, как пергамент. Я неуверенно взялась за неё, и он повёл меня к кровати. Пальцы Скади непроизвольно впились в дерево изголовья, но она молчала, лишь наблюдала.
— Сними кулон, — мягко приказал Казимир, указывая на камень у меня на груди. — И ложись.
Я посмотрела на Скади. Она едва заметно кивнула: Доверься. Я здесь.
Дрожащими пальцами я расстегнула цепочку и положила тёплый кулон на резную тумбочку у кровати. Металл, коснувшись дерева, издал тихий, печальный звон. Потом, преодолевая последний барьер страха, я легла на бархатное покрывало. Оно было прохладным и слегка влажным на ощупь.
Казимир опёрся руками по обе стороны от моей головы, завис надо мной. Его тень упала на меня, перекрыв тусклый свет ночника.
— Расслабься, — прошептал он и нежно, почти как любовник, откинул мои волосы с шеи, опустил ворот свитера.
Я инстинктивно зажмурилась, едва его пальцы коснулись кожи. Он недовольно провёл ладонью по моей щеке.
— Нет, — сказал он тихо, но непреклонно. — Смотри на меня. Иначе какой в этом смысл?
Я заставила себя открыть глаза. Уставилась в его лицо — в эти слишком правильные черты, в тёмные глаза, в которых теперь плескалась целая бездна. И началась перемена.
Это было не мгновенное превращение. Это было медленное, неотвратимое угасание. Сначала из его глаз ушёл свет — они не потухли, нет, они просто стали плоскими, пустыми, как кусочки тёмного стекла. Потом кожа потеряла последние следы иллюзорного румянца, став мертвенно-бледной, почти синеватой. Черты лица начали расплываться, терять чёткость, будто восковая маска таяла под невидимым жаром. Я услышала тихий, костный хруст — едва уловимый, будто сместились позвонки. Пахнуть стало иначе — сладковатый аромат сменился запахом старой сырой земли, промозглого камня склепа и горькой меди. Его прекрасные волосы потускнели, стали сухими, безжизненными прядями.
Передо мной был не красивый юноша. Передо мной был мертвец. Кожа сине-чёрная, в некоторых местах обтягивающая кости так, что проступали очертания черепа. Глаза — два тлеющих уголька в глубоких впадинах. Холод, исходивший от него, стал физическим, обжигающим, как прикосновение жидкого азота. Я попыталась дёрнуться, отползти, но его руки, теперь больше похожие на скелетированные пальцы с длинными почерневшими ногтями, мягко, но неумолимо прижали мои плечи к матрасу.
Я хотела закричать, но он положил ладонь мне на рот.
— Тише, — прошептал он, и его голос превратился в сухой, шелестящий шёпот, будто листья по камням. — Ты же сама согласилась.
Потом он наклонился. Я видела, как приближается его лицо — лицо разлагающегося мертвеца. Видела оскал почерневших острых зубов. Чувствовала его зловонное дыхание на своей коже.
И он вонзился.
Боль была острой, пронзительной, но быстро сменилась другим ощущением — онемением, будто в шею влили ледяной мороз. Я чувствовала, как что-то вытягивается из меня — не только кровь, но словно бы внутренняя теплота, сама жизнь. Он пил сначала жадно, с каким-то почти страстным рвением, прижимая меня к себе так, что хрустели кости. Его объятия были крепкими, безжалостными, как тиски. Я смотрела через его плечо на Скади. Она стояла неподвижно, её лицо было каменной маской, но, когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах я прочла нечто вроде извинения.
Но затем что-то изменилось. Казимир вдруг замедлился. Его жадные глотки стали реже, прерывистее. Через пару секунд он и вовсе остановился. Замер.
А потом он оторвался от моей шеи с резким, отвращённым звуком, будто выплюнул отраву. Его мертвецкое лицо, которое, казалось, не могло выразить ничего, кроме вечного голода, исказилось гримасой неподдельного, глубокого омерзения. Он отполз от меня на корточках, шарахнулся на другую сторону огромной кровати, и его тело содрогнулось. Он склонился над полом и откашлялся — глухим, хриплым звуком. На тёмные доски упало несколько капель чёрной густой слизи.