Я набрала воды — почти кипяток. Скинула одежду и залезла в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но я не чувствовала жара. Казалось, будто я погружаюсь в лёд. Я сидела, поджав колени к груди, и уставилась в одну точку на кафельной стене — на мелкую, почти невидимую трещинку.
Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Мысли проносились обрывками, не задерживаясь. Мать. Её лицо, усталое, но всегда доброе. Её истории о том снежном вечере, о красивом незнакомце с глазами цвета грозового неба, который покорил её парой фраз.
И вдруг меня охватила злость. Обволакивающая, беспощадная. На неё. Зачем? Зачем связалась с кем-то непонятным? Зачем оставила меня? Зачем обрекла на эту жизнь? Лучше бы сделала аборт. Лучше бы…
Мысль была такой жестокой, что я даже вздрогнула. Сразу же за ней пришла волна стыда и вины. Она не знала. Она любила меня. Она боролась одна, растила, пыталась дать всё, что могла. Она просто хотела любить и быть любимой. А тот… тот, кто был моим отцом, просто воспользовался её одиночеством. Развлёкся и исчез.
Я закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам, смешиваясь с горячей водой. Я просидела так не знаю сколько. Когда я наконец пришла в себя, вода была уже остывшей, а пальцы на руках и ногах сморщились и побелели. Я словно очнулась от долгого, тяжёлого обморока.
Я вылезла, едва держась на ногах. Обтёрлась грубым полотенцем. Не разжигая огня в каменной печке, я побрела к кровати, залезла под одеяло и свернулась калачиком, пытаясь согреться хотя бы собственным дыханием.
Сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок, где узоры из трещин складывались в странные, зловещие картины. Под утро, уже на грани изнеможения, меня наконец сморило. Сон был беспокойным, полным образов несущихся коней, чьих-то криков и зимнего ветра, выдувающего из груди всё тепло.
Я открыла глаза оттого, что в комнату пробивались робкие, серые лучи зимнего рассвета. Они не несли тепла, только подчёркивали запустение. Я лежала неподвижно, чувствуя, как каждая мышца ноет от напряжения. Потом медленно, как старуха, поднялась.
Оделась на автомате. Накинула куртку. Не хотелось ни с кем говорить. Никого видеть.
Вышла из комнаты и прислушалась. Снизу доносились голоса. Они что-то обсуждали. Интересно, Фенрир ещё спит? Стоит ли мне зайти к нему? Наверное, стоит, но, если честно, не хотелось.
Я не стала спускаться в гостиную. Крадучись, как мышь, я проскользнула по коридору и, свернув на кухню, вышла через заднюю дверь на свежий воздух.
Утро было тихим, морозным. Воздух обжёг лёгкие — чистый и колючий. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь выдохнуть ночные откровения. Мне нужно было подышать. Просто пройтись.
Я побрела вокруг дома. Снег хрустел под ботинками. Прошла мимо сада под окнами своей комнаты — сейчас он был просто набором заснеженных холмиков, укутанных мешковиной. Пошла дальше, к хозяйственным постройкам, и наткнулась на небольшой, крепко сколоченный сарай. Оттуда доносился звук — не ритмичный, а резкий, отрывистый. Удар. Пауза. Ещё удар.
Я подошла ближе, заглянула в приоткрытую дверь.
Внутри, в скупом свете керосиновой лампы, стоял Бьёрн. Он был без куртки, в тёмной фланелевой рубахе, закатанной на мощных, волосатых предплечьях. В руках он держал каменный отбойник и с силой, от которой вздрагивали все мускулы на спине, наносил точные, мощные удары по тёмному камню, зажатому в тисках на массивном верстаке. Это был уже не бесформенный кусок, а длинная, относительно тонкая пластина с грубыми, но уже проступающими очертаниями клинка.
От каждого удара отскакивали искры — но не ярко-жёлтые, а тусклые, кроваво-красные, будто камень истекал огненной кровью. Воздух пах пылью. Камень под ударами тихо «стонал» — низкой, едва уловимой вибрацией, от которой звенели зубы.
Бьёрн заметил мой взгляд в дверном проёме. Он не прекратил работу, только кивнул подбородком.
— Не стой столбом, заходи. Только не мешай, а то отвлекусь — и палец отобью. А тебе потом со мной возиться.
Я зашла, прикрыв за собой дверь. В сарае было прохладно, но от работы Бьёрна и от самого камня исходил скудный жар. Я осмотрелась. Помещение было заставлено инструментами и ящиками, пахло маслом, деревом и потом.
— Решила сбежать? — спросил Бьёрн, не глядя на меня, сосредоточенно выравнивая край клинка.
— Куда? — мои собственные слова прозвучали устало и глухо. — Я уже увязла во всём этом по уши. Сбегать поздно.
— Я не об этом, — он нанёс ещё один удар, и красная искра отлетела почти к моим ногам. — Я про то, что ты решила выбраться из дома и никого не видеть. Понятное дело.