Я удивлённо посмотрела на него.
— Как ты...?
Бьёрн наконец остановился, положил отбойник, выпрямился и потянулся, хрустнув позвонками. Он вытер лоб грязным рукавом и посмотрел на меня своими бледно-серыми, пронзительными глазами.
— Я вижу по твоим глазам, девонька. Пустые они. И бегающие. Среди нас ты чувствуешь себя потерянным щенком, которого бросили в стаю волков. Знакомое чувство.
Я молча присела на невысокий ящик у стены. Дерево было заледенелым, но от близости верстака и камня здесь было не так промозгло.
— Думаю, это ещё слабо сказано, — пробормотала я.
Бьёрн хмыкнул, взял другой инструмент — с медным наконечником. Он упёр его в край камня и начал не бить, а давить, с титаническим усилием вгоняя наконечник в поверхность. Под давлением на камне проступали углубления, складываясь в знак.
— Не кисни, — сказал он, тяжело дыша от усилия. — Я тоже, знаешь, был не в восторге, когда моя семья посвятила меня во все тонкости нашего... ремесла.
— Но тебе хотя бы сказали, — возразила я, глядя, как его огромные руки работают с пугающей точностью. — Ты не жил в неведении всю жизнь, не понимая, что с тобой происходит.
— Мне тоже можно сказать не сказали, — проскрипел он, и в его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. — Точнее, я знал своё предназначение. Что я охотник на нечесть. Как и вся моя семья. И поверь мне, я выполнял своё дело без сучка, без задоринки. Пока... пока не узнал о себе правду.
Я вспомнила слова Фенрира о крови тролля.
— И что ты узнал?
Бьёрн на секунду остановился, посмотрел на меня. В его глазах плескалась целая буря — ярость, обида, циничная усмешка.
— Что я тоже блядская нечесть! — выдохнул он, и слово прозвучало как плевок. — Ты представляешь, какое лицемерие? Я охотился на нечесть, имея в крови, как и вся моя гребанная семья, кровь тролля! И мне насрать, что моя прапрабабка была против, что её похитили! Они не убили выродка, который у неё родился, и позволили ему продолжить род! И всё это время мы, чистые такие, праведные охотники, презирали тех, на кого охотились, считая себя выше!
— Бьёрн, это был ребёнок, — тихо сказала я. — Нельзя же было так поступать...
— Тогда зачем было продолжать заниматься этим? — он перебил меня, и его голос стал глухим, опасным. — Наше ремесло, Элинор, было грязным. Мы не чурались всякого. И порой были очень, очень жестоки. Я не горжусь тем, что делал. Особенно после того, как встретил Скади и других... да, они все меня бесят. Особенно Казимир — он та ещё тварь, и я бы без раздумий убил его при других обстоятельствах. Но, оглядываясь назад... я понимаю, что поступал неправильно. Даже нечесть нельзя всю под одну гребёнку мести. Среди них есть... неплохие ребята.
Он говорил это больше себе, чем мне, снова погружаясь в работу. Знак на камне становился чётче — острый, угловатый символ, напоминающий шип или наконечник молота. Я не могла разобрать.
Бьёрн, проследив за моим взглядом, прочистил горло.
— Это руна. Туризаз. Третья в старшем футарке. Вместе с заключённой в камне кровавой силой она наделит кинжал мощной, хоть и трудноуправляемой силой.
— Это опасно? — спросила я.
Он усмехнулся, но без веселья.
— Некоторые считают эту руну опасной из-за её хаотичной энергии. Она может как защищать, так и разрушать. Но для нашей цели... она идеальна. Защитит того, кто будет её держать, от тёмной силы самого камня и направит эту силу в нужный момент прямиком в сердце Крампуса.
— Звучит всё равно опасно. Мне это не нравится.
— А думаешь, мне это нравится, барышня? — он бросил на меня искоса тяжёлый взгляд. — Я тут кузнецом не нанимался. В душе я самогонщик, если уж говорить о призваниях. Люблю тишину, покой и хороший, крепкий напиток. А не колдовать с проклятыми камнями.
Я невольно улыбнулась. Его грубоватый цинизм действовал на меня лучше любого успокоительного.
— Бьёрн, — сказала я после паузы. — Как у тебя получается сохранять такой... оптимистичный настрой? Даже сейчас?
Он задумчиво почесал щетинистую щёку, оставив на ней тёмную полосу от каменной пыли.
— Не знаю. Уродился таким. Мать мне всегда говорила, что мои хиханьки-хаханьки до добра не доведут. Судя по тому, что я здесь, видимо, она была права. — Он помолчал, потом добавил тише: — А может, когда столько всего повидаешь... понимаешь, что хмуриться — бесполезное занятие. Проще посмеяться. Всё равно конец у всех один. Главное — как дойдёшь.
— Ты очень строг к себе, — сказала я. — Ты хороший человек.
Бьёрн фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое.
— Я гребанный недочеловек, недотролль. И мне нет места ни среди нечести, ни среди людей. Возможно, сдохнуть в бою — не самый плохой конец. — Он произнёс это так же тихо, больше себе, но, увидев, как изменилось моё лицо, поспешно добавил: — Не слушай старину Бьёрна, заболтался. Твой-то волчара точно выкарабкается. Он молод, горяч, и с этим, — он потыкал пальцем в почти готовый клинок, — он точно задаст перцу любому Крампусу.