Он подбросил в руке каменную заготовку, оценивая вес и баланс, и с удовлетворением крякнул. Потом взял кусок тёмного дерева и начал прилаживать его, формируя основу для рукоятки.
— Тебя парит то, что ты не совсем человек, как я? — спросил он вдруг, не глядя на меня. — Хочешь узнать, кто ты, откуда ноги растут?
Я вздохнула, обхватив колени руками.
— В какой-то степени... да. Это же естественно.
Глаза Бьёрна смягчились. Он отложил заготовку и повернулся ко мне, облокотившись о верстак.
— Элинор, слушай старика. Не надо. Не углубляйся в это. Не копай. Это не принесёт тебе счастья. Как не принесло его мне. — Он помолчал, выбирая слова. — Но, если уж узнаешь... что бы там ни было в твоём прошлом, оно тебя не определяет. Понимаешь? Кровь — всего лишь кровь. Не более. Я вот бросил стезю моей семьи. Переехал сюда, в эту дыру, ещё до всей этой истории с Крампусом. Потому что устал. Потому что захотел по-другому. Ты тоже можешь найти свой путь. Свою дорогу.
— Но что это за путь? — прошептала я. — Куда он меня приведёт?
Он покачал головой; в его улыбке была грусть и мудрость.
— Я не могу ответить на твой вопрос, девонька. Это твой путь. И пройти ты его можешь только сама. Одна. Или... с попутчиками по дороге. — Он прищурился. — И знаешь что? Я считаю, Фенрир — не такой уж и плохой попутчик. Упрямый, да. Глупый иногда. Но вполне надёжный.
Я молчала, переваривая его слова. Они были простыми, грубыми, но в них была какая-то непреложная истина. От них стало легче. Сам того не ведая, этот угрюмый, сильный человек с кровью тролля в жилах помог мне взбодриться. Не обесценил мою боль, а просто... расставил всё по местам. Да, это часть меня. Но не вся я.
Бьёрн, увидев, что я задумалась, крякнул и снова взялся за инструменты.
— А сейчас, Элинор, я был бы очень рад, если бы ты пошла на кухню и исполнила свой долг экономки. Нет, я не сексист, — он поднял руку, будто отстраняясь от обвинения. — Я даже ещё не могу привыкнуть к этому современному слову. Но то, что ты готовишь, гораздо вкуснее, чем у Перхильды, и уж точно съедобнее, чем может получиться у Фенрира. Вообще, его белковая диета меня пугает. Ты уж что-нибудь с этим сделай.
Я невольно издала короткий смешок.
— Серьёзно, — продолжал он, делая вид, что очень сосредоточен на рукоятке. — Я хочу есть. Знаешь, сколько сил нужно, чтобы выточить кинжал из кремня? Не знаешь? То-то же! Старина Бьёрн заслужил немного женской заботы! Мясца какого, картошечки... Ну, или что там у вас, городских, в ходу.
Я встала с ящика, чувствуя, как онемевшие ноги покалывают. Но на душе было уже не так тяжело. Не светло, нет. Зато появилась какая-то опора.
— Хорошо, хорошо, — сказала я, подходя к двери. — Я подумаю, что можно сделать. Может, даже испеку что-нибудь. Только не обещаю, что будет «как у городских».
— Лишь бы не как у Перхильды! — крикнул он мне вслед. — Та в прошлый раз суп такой сварила, что я был готов умереть голодной смертью!
Я вышла на морозный воздух, и он снова ударил мне в лицо. Но теперь это было не больно, а бодряще. Я сделала глубокий вдох, глядя на тёмную линию леса за полями. Лес... Крампус... Всадники... Всё это было частью этого места. И теперь, выходит, частью меня.
Я не знала, что с этим делать. Но паника отступила, сменившись усталым, но твёрдым принятием. Бьёрн был прав. Путь предстоит пройти самой. Но, возможно, не совсем одной.
С этим странным, горько-сладким осознанием я направилась обратно к дому, чтобы накормить недотролля-самогонщика и, может быть, найти в простых, ясных действиях ещё немного своего нового, шаткого равновесия.
29
Готовка меня успокоила. Это было что-то простое, понятное и полностью в моей власти — нарезать лук, подрумянить мясо, помешивать гуляш в тяжёлой чугунной кастрюле. Запах тмина и паприки наполнил кухню, оттесняя лишние мысли. Каждое движение ножом, каждый поворот ложки возвращал меня к самой себе — к той Элинор, которая умеет что-то делать руками и видит понятный результат.
Я уже накрывала на стол, когда в кухню вошёл Бьёрн. Он нёс в руке тот самый кинжал — теперь почти готовый, зловеще изящный, с тёмным каменным клинком, в котором поблёскивали кровавые прожилки. Рукоятка была грубо обмотана сыромятной кожей, ещё сырой и тёмной.