— Для надёжности, пока не зафиксируется как следует, — пояснил он, положив оружие на дальний край стола, будто не хотел, чтобы оно попадалось на глаза во время еды. — Пахнет хорошо. Воевать на голодный желудок — последнее дело.
Он сел и набросился на еду с аппетитом, подстать его размерам. Я молча налила ему ещё гуляша. Он ел шумно, смачно, и в этой простой животной жадности было что-то жизнеутверждающее.
Потом пришла Скади. Она вошла бесшумно, словно тень, и села напротив Бьёрна, не глядя на меня. Я почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Мы не поздоровались. Она налила себе зелёного чая из заварника, который стоял возле плиты, и сидела, держа чашку длинными тонкими пальцами, изредка бросая в мою сторону пристальные, неотрывные взгляды. Я старалась не встречаться с ней глазами, сосредоточившись на мытье кастрюли. Бьёрн, казалось, ничего не замечал — или делал вид, что не замечает. Он уплетал гуляш с картошкой, временами чавкая.
Когда тарелка опустела, он отодвинул её, вытер рот тыльной стороной ладони и перевёл взгляд на Скади. Улыбка, которую он попытался изобразить, вышла кривой и какой-то обречённой.
— Милая, ты до сих пор дуешься? — начал он, и его грубый голос прозвучал неуверенно, почти робко. — Ну, пролил я на тебя вчера немного супа, но, чёрт возьми, это был несчастный случай! Ты же не обварилась, в конце концов.
Скади медленно подняла на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было ни капли тепла.
— Помолчи, — сказала она ровно, без интонации.
Но Бьёрн не умолкал. Видимо, он решил, что раз уж сегодня может стать последним днём, то стоит высказать всё.
— Ну, не сердись так, поговори со мной хоть немного, — он наклонился через стол, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. — Я сегодня уйду, Скади. И, возможно, ты больше никогда меня не увидишь. Не будь так жестока ко мне в последний раз.
— Ты слишком много говоришь, — холодно отрезала она, отпивая чай.
— А как же иначе? — Бьёрн усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Молчать, когда на душе кошки скребут? Не в моём стиле. Вот как-то тебе даже нравилось, когда я помоложе был и только сюда переехал. Помнишь? Ты была очень даже не против, когда я к тебе в лес забрёл, ища ту самую поганую траву для отвара. Мы тогда разговорились… а потом и по-другому время провели.
Уши Скади, острые и красивые, резко покраснели. Она поставила чашку на стол с таким звоном, что я вздрогнула.
— То было ошибкой, — процедила она, и каждый слог был отточен как нож. — Минутной слабостью. Больше никогда не вспоминай об этом.
— Разве тебе было плохо со мной? — не отступал Бьёрн. — Я помню всё иначе. Ты с того вечера у меня из головы не выходишь. Я, может, и грубый, и немолодой, и кровь у меня не та… но я…
Он протянул свою огромную, покрытую шрамами и волосами руку через стол, пытаясь накрыть её тонкие, бледные пальцы. Скади дёрнула руку так резко, будто прикоснулась к раскалённому железу. Её лицо исказилось от гнева и похоже стыда.
— Не смей, — выдохнула она, и её голос задрожал. — Ты… ты всего лишь человек. Пахнешь троллем. Ты мне не ровня и никогда им не был.
Бьёрн замер. Вся его массивная фигура как будто осела, сжалась под этим ударом. Он ничего не ответил, только опустил глаза. Его рука, всё ещё протянутая над столом, медленно сжалась в кулак и опустилась на дерево. Он не ударил — просто положил, но под его ладонью доска слегка прогнулась, издав тихий, скрипучий стон. Он сделал это незаметно, но я увидела. Сила, скрытая в нём, прорвалась на мгновение наружу, оставив на старой сосне едва заметную вмятину.
В этот момент в кухню вошли Фенрир и Перхильда.
Фенрир сразу встретился со мной взглядом. Я почувствовала, как по щекам разливается жар — стыд за то, что бросила его ночью, так и не вернувшись потом. Я потупила взгляд, разглядывая узоры на обоях. Он же не отводил глаз — его синий, пронзительный взгляд ощущался на мне, будто физическое прикосновение.
Перхильда выглядела озабоченной. Её обычно спокойное, мудрое лицо было напряжено, губы сжаты. Она окинула взглядом стол, Бьёрна, Скади, и её выражение стало ещё мрачнее.
Фенрир подошёл к столу и опёрся ладонями о столешницу.
— Нам нужно поговорить, — сказал он, и его голос прозвучал низко, весомо, заполнив тишину кухни.
Все посмотрели на него. Даже Скади оторвалась от своего чая, хотя её взгляд оставался ледяным.
— Я знаю, что не все согласны с моим решением убить Крампуса, — продолжил Фенрир. Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Я вас не виню. И не прошу принимать в этом участие, если не хотите. Но я прошу… не мешать. Моё решение окончательно и неизменно.