Он сделал паузу, обводя глазами присутствующих.
— Мы с Бьёрном, как стемнеет, пойдём в лес. Лучше встретить его там, чем ждать, пока он явится сюда сам, как делает это каждый Йоль. Я не хочу подставлять вас под удар. — Он снова посмотрел на меня. — Но и вы не должны терять бдительности. Мартин и другие обязательно что-нибудь выкинут. То, что он не приезжал сюда и не пытался нам навредить напрямую, ничего не значит. Он хитрый и терпеливый человек.
— А Казимира с собой не возьмёшь? — едко спросила Скади.
Фенрир покачал головой.
— Я с ним говорил. Он отказался помогать. Наотрез.
Бьёрн не сдержал короткого, презрительного смешка.
— А что ты ожидал? По-моему, это было очевидно с самого начала. Он и палец о палец не ударит без крайней нужды. Сидит в своей комнате, как паук в банке.
— Не важно, — твёрдо сказал Фенрир. — Другие свои обязательства он всё равно исполнит, если придёт время.
Перхильда, до этого молча стоявшая у двери, подошла к столу. Её лицо было серьёзным.
— Я могу пойти с вами, Фенрир, — предложила она тихо, но чётко. — Мне не впервой. Моя магия может помочь.
— Нет, — ответил Фенрир сразу, почти грубо. — Ты должна остаться здесь.
— Но вы вдвоём можете не справиться! — в голосе Перхильды впервые прозвучала настоящая тревога. — Вам нужна моя поддержка!
— Тебе нужно быть здесь! — Фенрир повысил голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты сама знаешь, что Скади в доме ничего не может сделать. Она здесь бессильна. Казимир вряд ли станет кого-то защищать, кроме себя самого. Ты — единственная, кто действительно сможет что-то противопоставить, если что-то пойдёт не так. Ты должна остаться.
Перхильда вздохнула — глубоко и устало, будто несла на плечах тяжесть всех прожитых лет. Она подошла к Фенриру и положила руку ему на плечо, слегка сжав пальцы.
— Мой мальчик, — сказала она мягко, но с грустью в голосе. — Ты очень много на себя берёшь. Прямо как твоя мать.
— Я справлюсь, — упрямо повторил Фенрир, но под её взглядом его уверенность на мгновение дрогнула.
— Она тоже так говорила, — прошептала Перхильда. — И чем это закончилось, мы все прекрасно помним.
Фенрир не ответил. Только отвел взгляд.
— Значит, другие варианты даже не обсуждаются, да? — голос Скади прозвучал резко, словно удар хлыста.
Она встала, отодвинув стул с противным скрежетом по полу. Её прекрасное лицо побледнело от ярости, глаза горели.
— Что за эгоизм и упертость? Зачем эти геройские позы? Всё можно решить иначе, если бы ты не был таким ослом!
Фенрир медленно повернулся к ней. Его движения были сдержанными, но по напряжённым мышцам на шее и спине было видно, как он едва сдерживается.
— Эгоизм? — переспросил он тихо, опасно тихо. — Хочешь сказать, что ты сейчас совсем не думаешь о себе? Только о бедном лесе и несчастном духе?
— Я придерживаюсь разума! — выкрикнула Скади. — А не слепой жажды мести!
Фенрир ударил ладонью по столу. Удар был негромким, но таким резким, что все вздрогнули. На миг в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в плите.
— Хватит, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой решимости. — Ты привыкла, что всё вертится вокруг тебя, что мужчины прыгают по твоей указке. Сейчас этого не будет. Прими уже это.
Скади застыла. Казалось, он ударил не ладонью по столу, а прямо по лицу. Её надменность на мгновение рассыпалась, обнажив что-то молодое, ранимое и отчаянно испуганное. Она оттолкнулась от стола, вцепившись пальцами в дерево так, что побелели костяшки.
— Ты идиот, — прошептала она, и в голосе её послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Самый настоящий, безнадёжный идиот.
Она развернулась и почти выбежала из кухни. Её быстрые, лёгкие шаги зазвучали по коридору, а потом вдалеке хлопнула дверь. Наступила тяжёлая, гнетущая тишина.
Мне стало её жалко. Узнав её чуть лучше за эти дни, я понимала: её эгоизм — не просто каприз или желание вертеть всеми. Им двигал страх — за лес, который был её домом, за себя, за то, что останется после. И, возможно, даже за Фенрира, хотя она никогда бы в этом не призналась.
Бьёрн ничего не сказал. Он сидел, уставившись в пустую тарелку, и его лицо было каменным. Только рука, всё ещё лежавшая на столе, медленно разжалась, обнажив вмятину в дереве — немой свидетель его боли. Он смотрел туда, где только что была Скади, и в его бледно-серых глазах плескалась целая буря чувств — обида, горечь и та самая старая, неизбывная привязанность, которую он так и не смог выкорчевать.