— А вот и вы, — сказал он спокойно. — Рад вас видеть. Фенрира, я смотрю, нет дома?
Скади выпрямилась, её глаза полыхали ненавистью.
— Не твоё дело, грёбаная тварь.
Мартин вздохнул, будто укоряя непослушного ребёнка.
— Скади, ты как всегда остра на язык. Женщина должна быть послушной и мягкой. Так и до беды недалеко.
Один из охотников тут же поднял ружьё, наводя ствол прямо на Скади. Она даже не дрогнула, лишь губы искривились в презрительной усмешке.
Мартин перевёл взгляд на меня. Его глаза были тёмными, проницательными, но в них не было той безумной жестокости, которую я ожидала увидеть.
— Элинор, я не злодей, — начал он, и голос звучал убедительно, почти по-отечески. — Я разумный человек. И я понимаю, что вам тут не место. Так же, как и вы это понимаете. Почему бы вам просто не уйти? Мы не будем вас держать.
Я остолбенела.
— Что? Вы… отпускаете меня?
— А почему нет? — он развёл руками. — Вы не местная. К нашим… старым разборкам не имеете никакого отношения. Я не держу на вас зла. Садитесь в свою машину и уезжайте. Ключи, я думаю, внутри? — он кивнул в сторону моего автомобиля, заметённого снегом, но всё ещё стоящего у дома.
У меня в голове всё перевернулось. Да, ключи остались в коробке зажигания — вернее, их там оставил Фенрир, когда мы добрались до дома. Неужели Мартин уже и это проверил? Была ли это ловушка, в которую я не могла попасть? Ведь он говорил так искренне…
— Вы поступаете ужасно, — вырвалось у меня. — Эти человеческие жертвоприношения… То, что вы ранили Фенрира…
Мартин коротко и удивлённо рассмеялся.
— Жертвоприношения людей? Вы серьёзно? Кто вам такое сказал?
— Фенрир…
— Элинор, — Мартин покачал головой, и в его глазах мелькнуло разочарование. — Мы не приносим людей в жертву. Только животных. Овец, коз, иногда оленя. Да, ритуал древний и жестокий, но мы не убийцы.
— Он врёт! — крикнула Скади, но её голос дрогнул — от злости или бессилия.
— А как же Жак? — не сдавалась я, цепляясь за этот аргумент. — Его же убили!
Мартин вздохнул ещё тяжелее.
— Жак стал жертвой зверя. Но не Крампуса. И не нас. Вы же видели нас на опушке, Элинор. Не отпирайтесь, я знаю. — Его голос стал тише, почти исповедальным. — Мы режем быстро и без мучений. Мы бы не стали так поступать с человеком. Даже с тем, кто… сотрудничал с нечистью.
Его слова били точно в цель. Звучали так логично, так убедительно… Голова закружилась ещё сильнее. Я вспомнила ту ночь на опушке — их движения были резкими, профессиональными, без лишней жестокости. А Жак… его тело было изуродовано, но словно в ярости, в безумии…
— Вы кормите это существо! — выпалила я, пытаясь вернуть твёрдость. — Крампуса! Вы поддерживаете этот ужас!
— Мы выживаем, — просто сказал Мартин, и в его глазах я увидела настоящую, глубокую усталость. — Мы не можем покинуть это место, но нам нужно как-то кормить семьи. Да, мои предки перегнули палку. Но сейчас… сейчас мы просто хотим жить. Представьте: неурожайный год, дикие звери из леса нападают на деревню, голод, за ним болезни, смерть женщин и детей… — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Мы выживаем как можем, Элинор. Убийство домашнего скота… Мне кажется, это достойная цена за спокойный год. Разве нет?
Я молчала. Его логика была чудовищной, но… в ней был свой страшный, извращённый смысл.
— Мы освободили Крампуса, — сказала я наконец. — И вас тоже. Теперь вы можете уйти. Не обязательно продолжать это. Уезжайте. Дайте нам закончить то, что начали.
Мартин покачал головой, и в его взгляде снова появилась твёрдость.
— Боюсь, что нет, Элинор. Мы не можем позволить вам убить Крампуса.
— Мы не хотим его убивать! Мы хотим очистить!
— Если он очистится, то уйдёт. А я не могу этого допустить. Нам нужна его защита.
— Мартин…
— Хватит, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Видит Бог, я хотел по-хорошему. Но если вы не понимаете… — Он взмахнул рукой. — Марк, будь так любезен, урезонь свою жену.
Среди охотников произошло движение. Один из них, до этого стоявший в глубине, снял капюшон. У меня перехватило дыхание.
Марк.
Мой муж. Он был здесь. Одет так же, как все, в такую же тёплую одежду. Без ружья. Его лицо, такое знакомое и такое ненавистное, выражало спокойную, почти отеческую озабоченность.
Он подошёл к Мартину, кивнул ему, а затем повернулся ко мне. Его шаги по снегу были размеренными и уверенными.
— Элинор, — сказал он мягко, и от этого тона у меня похолодело внутри. — Я приехал за тобой.
— Ты… ты слышал этих людей? — вырвалось у меня. — Они не в себе! Как ты можешь быть с ними заодно?