Крепкие руки сцепились на моей талии сзади, подхватили и прижали к груди так сильно, что у меня вырвался хриплый выдох. Я громко закричала, словно меня резали без ножа.
— Оставь меня в покое!
Марк не отпускал. Его дыхание было горячим у меня над ухом.
— Хватит, Элинор, — его голос звучал сдавленно, с усталым, раздражённым терпением. — Я устал потакать твоим капризам. Сколько ты уже не пьёшь лекарства? Сколько ещё будешь отрицать очевидное?
Я выгнулась, пытаясь вырваться, — благо, его хватка была не такой железной, как у Казимира.
— Я здорова! — выкрикнула я. — И никогда не была больна! Это ты сводил меня с ума! Своей жестокостью, своими изменами!
Он резко развернул меня и швырнул на пол. Я ударилась спиной о край узкого декоративного стола, боль пронзила позвоночник. Воздух вырвался из лёгких. Я лежала, задыхаясь, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел с тем же знакомым выражением — смесью разочарования, превосходства и какой-то извращённой заботы.
— Изменами? Серьёзно? — он фыркнул. — Ты хочешь поговорить об изменах?
— Не делай вид! — я попыталась подняться на локти. — Я видела тебя! С этой… рыжей. В нашей постели. Я вернулась раньше от психотерапевта, а ты… Может, ты и к ней меня записывал, чтобы иметь возможность этим заниматься? Чтобы я была «больна», а ты — свободен?
Лживая, сладкая заботливость на его лице дала трещину. Под ней проступило что-то холодное и расчётливое.
— А что мне было ещё делать? — спросил он тихо, почти задумчиво. — Когда моя собственная жена не способна родить мне ребёнка? Когда она не может даже удержаться в рамках простого человеческого поведения?
Слова ударили, как всегда, точно в самое больное. Но теперь сквозь боль пробилась ярость. Чистая, неразбавленная.
— И поэтому ты трахался с другими? — прорычала я. — Так себе объяснение, Марк. Прекрасное оправдание. А если бы кто-то из них забеременел? Тебе пришлось бы развестись со мной. Или нет?
Он ничего не ответил. Только смотрел. Его молчание было красноречивее любых слов.
— Ты что, хотел жить на две семьи? — продолжала я, поднимаясь на колени. Голова кружилась, но я цеплялась за гнев, как за спасательный круг. — В одной — любовница с ребёнком, а в другой — я, твоя законная сумасшедшая жена, за которой нужно ухаживать?
— А что в этом такого? — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он действительно не понимал. — Не я один так живу. Вполне неплохое решение, раз уж ты оказалась… бесплодна.
— Это нечестно! — крикнула я. — Я не заслуживаю такого! Почему ты просто не можешь меня отпустить?
— Отпустить? — он рассмеялся коротко, сухо. — Это исключено. Ты — моя жена. И ты не в порядке. Без меня ты пропадёшь, Элинор. Ты же сама это знаешь.
— Не нужно мнить из себя спасителя! — я встала, шатаясь. — Ты не он! Ты издевался надо мной все эти годы! И морально, и физически! Я постоянно была в синяках! Ты бил меня!
Он снова рассмеялся. Этот смех был другим — тихим, мерзким, полным какого-то грязного торжества. От него по спине побежали мурашки.
— Моя дорогая, горячо любимая Элинор, — протянул он, делая шаг ко мне. — Я тебя бил? Ну да, поколачивал. Но только тогда, когда у тебя случались твои… приступы. Ты кричала о призраках, о мёртвых, буянила, кидалась вещами, а потом впадала в неистовство. Ты была опасна. Для себя. Для меня. Не помнишь?
Он говорил так убедительно — с лёгкой, печальной интонацией человека, вынужденного совершать тяжёлые, но необходимые поступки. И в глубине сознания что-то дрогнуло. Какая-то тёмная, запертая дверь приоткрылась.
Пока он говорил, то расстегнул куртку, затем приподнял свитер и футболку под ней. На боку, чуть ниже рёбер, я увидела шрам. Длинный, неаккуратный, белесый. Шрам от ножа.
— Помнишь этот? — спросил он мягко. — Ты занесла на меня кухонный нож. Кричала, что я демон, что пришёл забрать твою душу. Ещё немного — и ты бы попала в сердце. Я не врал тогда при Мартине. Ты действительно меня ранила. Пока я пытался тебя успокоить.
Меня затрясло от внутреннего холода, который оказался страшнее любого мороза. Воспоминания… они были смазанными, будто сквозь туман. Я помнила ссору, помнила свой страх и ярость. Помнила, как схватила нож… но в моей памяти он уже был в его руке. Он заносил его надо мной. Я защищалась.
А что, если…
После выкидыша я ненавидела себя. Но ещё больше ненавидела Марка — за его взгляд, полный жалости, за тихий, спокойный голос, когда он говорил с врачами, за то, что он оставался «нормальным», пока мой мир рушился. А потом вернулись голоса. Вернулись тени. И тьма, жившая во мне с детства, просочилась наружу. Эти сводящие с ума шёпоты подталкивали меня, шептали, что он враг, что хочет меня изолировать, сломать, уничтожить.