Я не помнила того, о чём говорил Марк. Но лишь потому, что не хотела помнить. Я винила в своих проблемах кого угодно — его, мир, судьбу — но только не себя. Вся моя память, вся реальность последних лет оказалась искажённой, перекрученной болью и страхом. То, что казалось придирками, могло быть заботой. То, что я считала избиениями, могло быть отчаянной попыткой защититься от моей собственной неконтролируемой злости.
Я была не в порядке. Всю свою жизнь. Я и правда была… сумасшедшей.
Но.
Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не сострадание и не боль. Я увидела удовлетворение. Тихое, глубинное, упивающееся собой удовольствие от того, что он оказался прав, что я сломлена, что я наконец вижу его «истинным спасителем».
Это осознание обрушилось на меня с новой силой. Да, я была больна. Но и он был безумен — ничем не лучше меня. Ему доставляло удовольствие моё бессилие, зависимость от него и возможность играть роль благодетеля, контролирующего бедную, невменяемую жену. Всё это было его извращённым способом самоутверждения.
Пока в голове проносились эти мысли, между нами шла тихая, отчаянная борьба. Он пытался взять меня за запястья, я вырывалась, царапалась, отбивалась локтями. Мы свалились на пол, он навалился сверху, пытаясь прижать мои руки.
— Не вынуждай меня бить тебя, — прошипел он, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. Терпение кончалось.
Но тьма уже настигла меня. Я больше не сопротивлялась. Наоборот — перестала бороться с внутренними голосами, с этим шёпотом из глубины. Я обратилась к ним мысленно, отчаянно, как к последнему союзнику:
Если вы есть… если вы меня слышите… ПОМОГИТЕ!
В ответ не было тишины. Шёпот стал громче, превратился в настойчивый, многоголосый гул. И за спиной Марка воздух заколебался, сгустился.
Она вышла из тени под лестницей. Горничная. Её светлые волосы, скрывавшие лицо, развевались, словно от несуществующего в доме ветра. Под ними — пустота, которая уже не пугала меня так сильно. Руки, тонкие и слишком длинные, были протянуты вперёд. Она двигалась к нам медленно, неестественно выгибаясь, будто кости в её теле были сломаны и срослись неправильно.
Я перестала бороться с Марком. Вместо этого, изловчившись, я схватила его за лицо и с силой развернула его голову в ту же сторону, куда смотрела сама. Наполнив голос всей накопленной болью и странной, леденящей силой, поднимавшейся из глубины, я прошептала ему прямо в лицо:
— Ты никогда не верил мне. Ну так поверь сейчас.
Сначала он не понял. Моргнул, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Потом его глаза расширились. Дыхание застряло в горле. Он рассмотрел её — бледное свечение, пустоту вместо лица, эти тянущиеся к нему ледяные руки.
— Это… невозможно… — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый ужас.
Он отпустил мои запястья и отпрянул, пытаясь встать. Но горничная была уже рядом. Её пальцы коснулись его плеча. Он вскрикнул — высоко, по-детски — и попытался отбиться, замахнулся. Его рука прошла сквозь неё, оставив в воздухе лишь слабую рябь, будто от брошенного в воду камня. Но её хватка была ощутимой. Она вцепилась в него, тянула к себе, словно желая заключить в леденящие объятия.
Марк кричал, боролся, твердил, что этого не может быть. Его крики смешивались с завыванием ветра снаружи и хаотичными выстрелами, доносившимися из метели. Я лежала на полу, смотрела на эту сцену и не знала, что она с ним сделает. Удержит, пока я сбегу? Заберёт с собой в иной мир? Убьёт?
Мне было всё равно. В тот миг — абсолютно всё равно. Внутри оставалась лишь опустошающая тьма.
Я встала, пошатываясь, и направилась к входной двери. Та с силой распахнулась в тот момент, когда я к ней подошла, впустив вихрь снега и ледяного ветра.
В дом ворвалась Скади. Её одежда была порвана в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина. Волосы, обычно такие ухоженные, растрепались и покрылись инеем. В зелёных глазах горела смесь гнева и шока.
Увидев меня, она метнулась через прихожую и схватила меня за руку.
— Перхильда… — начала я, но она резко мотнула головой.
— Нет. Она спасла меня, отвлекла их. Но мы не сможем помочь ей.
— Мы не можем её бросить! — мой голос сорвался.
Скади сжала мою руку так, что кости хрустнули. Её лицо было напряжённым, но в нём не было привычной надменности — только суровая серьёзность.