Кардинал спокойно вернулся в храм.
Детей, как щенят, кинули в погреб и заперли там до следующего утра.
В таверне было людно.
В одном углу грузный мужчина чуть ли не насильно поил брагой рыдающую женщину. Она всё причитала, что сыночек в погребе околеет.
— Как можно... Они же дети! — рыжеволосая девушка сочувственно посмотрела на горюющую женщину.
— Зверь ваш Кардинал, — зло выплюнул Бард, примостившись за уже привычным столом около подавальщика. — Тебя как звать?
— Агата, — ответила девушка, кокетливо поправляя рыжую прядь. — Но все зовут просто Ведьмой.
— И что, настоящая ведьма? — с белозубой ухмылкой спросил Бард.
— А разве бывают ненастоящие? — удивилась Агата.
Бард не ответил.
Только снова взялся за свою лютню, и поведал горожанам сказ о том, как в Йольские праздники детишек одаривают сладостями, родители украшают дома плющом, а ведьмы выбирают среди своих сестёр самую красивую и могущественную.
Следующим утром Кардинал не успел никого благословить. Как только в дверях храма показалась его красная сутана, площадь опустела. Горожане разбежались по своим лавкам, мастерским и торговым шатрам.
Холодными голубыми глазами Кардинал осмотрел площадь.
Он задержался взглядом на дверях кузницы, бакалейной лавки и мастерской плотника.
Все три двери были украшены Йольским плющом.
Кузнеца, бакалейщика и плотника арестовали, приговорив к публичной порке на рассвете.
До утра осуждённых заковали в колодки.
В таверне было тихо.
Грузный мужчина молча оплакивал сына, замерзшего насмерть в погребе, и жену, утопившуюся с горя в проруби.
Три бледные простоволосые женщины сидели у окна и смотрели, как на площади в колодках мучаются их мужья.
Рыжая ведьма Агата склонила голову на плечо Барда — устала, выхаживая младшего брата подавальщика, горевшего в лихорадке после приговора Кардинала.
Бард не стал браться за лютню. Он заговорил отрывисто и зычно, играя на струнах человеческих душ.
Бард поведал горожанам легенду о Йольском бунте.
О том, как люди свергли тирана, лишившего их веселья, заставившего забыть традиции предков и потушившего дикий костёр.
Утром над горами взошло необычайно яркое солнце. Оно осветило заиндевевшие лица пленников в колодках, наскоро выстроенный эшафот с позорным столбом и алую сутану Кардинала.
Горожане не стали ждать, пока плеть коснётся спин пленников.
С первобытными криками они накинулись на стражу в зелёных дублетах.
Но даже в пылу бунта Кардинала обходили стороной.
Когда кузнец, бакалейщик и плотник нашли приют в руках своих жён, а стражники были втоптаны в кровавый снег, как ветви омелы — к Кардиналу вышел Бард.
— Видишь, что бывает с теми, кто лишает свой народ Йоля? — спросил чужак, гордо вскидывая острый подбородок.
Кардинал окинул взглядом развращённых кровью горожан.
— А ты рассказал им всё о своём Йоле? — спокойный низкий голос Кардинала казался гласом самих гор.
— Всё! — рассмеялся Бард. — А что не передать словами, то я покажу!
С этими словами Бард дико ударил по струнам лютни.
Мужчины, ведомые музыкой, закидали помост с позорным столбом соломой и украсили его плющом.
Женщины выбрали среди своих сестёр самую красивую и могущественную — Агату.
Бард нежно поцеловал вырывающуюся девушку под омелой, и возвёл рыжеволосую ведьму на эшафот.
Горожане запалили под её ногами Йольский костёр.
В храме было холодно.
Кардинал пал на колени, моля о прощении женщину, которую не смог спасти от костра пятьдесят лет назад.
Под крики ведьм, сгоревших и сжигаемых в дни Йоля, Кардинал проиграл Барду битву за сердца людей.
Конец