— Ну! — крикнул кто-то. Все скопом бросились на животное. Конь вправо — хватают справа, конь влево — лезут слева. Жеребец пронзительно заржал, мотнул гривой, встал на дыбы. Мощные копыта чуть не наставили кому-то синяков. Охотники загалдели, кинулись, как стая голодных волков. Одному даже удалось вскочить на спину, конь загарцевал, забился, но удачливый всадник так и не свалился прочь.
— Да ты прилип к нему, что ли! — засмеялись вокруг.
— Прилип! Ей-же-ей прилип! — несчастный крепко взялся за шею беснующегося коня, попробовал отклеиться от спины, но штаны и впрямь намертво пристали. Раздался крик напополам со звонким ржанием. Пока все плясали вокруг горемычного ездока, ретивый жеребец круто повернул к реке, понёсся галопом и в один стремительный прыжок стрелой ушёл под воду — даже брызг почти не оставил.
Охотники поразевали рты. Вода вскипела, наверх поднялись мощные струи бурого цвета, и вскоре река окрасилась яркой свежей кровью.
— Водан защити! Бедный Гуннлауг!
— Жуть какая!
— Сдался нам этот конь. — Эсберн наградил Тордис обжигающим взглядом. — Нашей ярлице простые лошади не годятся — ей подавай тех, что плавают, как лосось, а кусают, как акула.
Четверо охотников вернулись из лесу с тяжкой ношей, но не от того, что много дичины настреляли в тот день, — смерть товарища легла на их плечи. Тордис в пыль рассорилась с Эсберном, обещание явиться к отцовскому пиру и вовсе вылетело из головы. Девушка отправилась погреться в какой-то вшивый трактирчик, не распространяясь о службе ярлу. Там поела и выпила, разговорилась с местными, и те её по доброй душе изрядно напоили вишнёвой наливкой. Проснулась воительница, лёжа головой на грязной столешнице. Всё ещё стояла ночь. Девица заплатила с лихвой, ноги сами понесли по каким-то улочкам да переулочкам, сделалось дико холодно, и, завидев впереди приличную на вид постройку, Тордис потянуло туда.
Ввалившись в чей-то просторный хлев, искательница приключений не без удовольствия втянула запах домашнего скота и прелой соломы. Бог свидетель, ей приходилось не раз ночевать в хлеву в обнимку с коровой, и это не худшие из ночлегов Тордис и её матери. Но этот хлев оказался не простой. Пошарив по стенам, девица нащупала что-то длинное и тяжёленькое — в руках показались конские удила. Тордис повертела вожжами, кивая каким-то своим мыслям, и, почувствовав жуткую усталость, калачиком улеглась на ближайшую охапку сена.
Сон не шёл. К горлу подкатывала злополучная наливка. В голове крутились дурные мысли. Тордис поворачивается то так, то эдак, то укрывает открытый бок, то одну ногу, то вторую — не йдёт сон и всё! Мало того — ещё и с порога дует (закрыть дверь, разумеется, не догадалась). Так несчастная и мучилась, пока в свете дверного проёма ни очертился странный силуэт.
Казалось, Тордис протирала в незнакомце дыру минут пять. Подняться нету мочи — наливка всё еще действует. Вот человек на пороге сделал шаг, тихо приблизился. В такой кромешной темноте Тордис и отца б родного не признала — а тут… Некто подошёл совсем близко, опустился на колени. Тордис опомнилась, резко села, осовелые глаза прищурились.
Сон то или явь? Перед ней — красивый нагой молодец. Плоть жилистая, тугая, рельефы, как у римских статуй — не налюбуешься. Вот только кожа местами как будто звериной шерстью поросла — на груди, на руках и кое-где ниже. А лик, что у ангела! Чёрные волосы мокры — никак, из ведра окатили. Глаза глядят с любопытством, и так…пристально, точно околдовать хотят.
Пригожий молодец упёрся на руки, подполз совсем близко, так что с волос брызнуло несколько капель. Тордис обвила стройный стан, чужие мокрые руки забрались под накидку. От смоляных волос повеяло душистыми травами. Тордис поджала ноги, обняла юношу ещё крепче…и как перевернёт!
Бедняга и сам не понял, как его скрутили и оседлали. Воительница не чаяла, что будет так просто: заломила руки накрест, как учил отец, сверху прижала коленом. Тот даже не вскрикнул — что там! — даже не ругнулся! Тордис без труда сунула в чужие зубы железные удила, натянула вожжи. Молодец испугался, забился, в огромных глазах прямо-таки детский испуг.
— Ш-ш-ш-ш! Ти-ихо, тихо, жеребчик. А то я тебя не узнала, — дернула за всклокоченные волосы, а в тех как будто цельные ракушки налипли да песку полным-полно. — Ну всё, всё, не балуй. Знаю, не любишь узды, — хватка ослабла, пальцы нежно взъерошили мокрые кудри. — Полюбишь как миленький.
«Жеребчик» извернулся, выкрутил шею, и Тордис рассмотрела, как пышут чёрные глаза, как глядит сквозь них сатанинская сила, излучая кровавый свет. Впервые храбрая девица поняла, что шутит с настоящим демоном.
В ту же минуту вышеупомянутый епископский конюх как раз делал обход. Мужик, освещая дорогу фонарём, шёл обратно в свою лачугу, как вдруг услыхал оглушительное ржание. Рука с фонарём повернулась к хлеву, другая сдвинула колпак на самую макушку. И в следующий миг прямиком из халупки опрометью выскочил вороной конь, едва не путаясь в ногах. Сшибая всё на своем пути, лошадь бешеным галопом поскакала в сторону реки. Где её хозяин и кто напугал животинку, конюх так и не узнал — уж больно много на одну ночь всякой чертовщины!
Невзирая на отсутствие дочери ярла на пиру, гуляние таки состоялось. Кто б ни болтал, дескать обычаи христиан и язычников, что небо и земля, на самом же деле всякий государь, будь он королём или конунгом, обмывает свои победы вином — даже если дались они кровью. На празднике живых нет места павшим! И вот Гундред закатил славную пирушку, и никто на ней не горевал, и всюду рекой лилась брага да звучали песни. А наутро, как следует отоспавшись и опохмелившись, северяне уже вспомнили о пропавшей Тордис.
Ярлицу искали недолго — в хлеву её обнаружила местная доярка. Весь следующий день Тордис обдумывала, как бы ей подстеречь и укротить вертлявую лошадку. Когда опустилась темнота, воительница пошла к Эсберну и двум вчерашним охотникам с тем, чтобы вернуться к тому самому месту на реке. Мужи, само собой, так быстро не согласились, но девушка поклялась, что на этот раз никто и близко не подойдёт к келпи. Эсберн покумекал и счёл, будто Тордис хочет загладить вину и отомстить за погибшего Гуннлауга.
«Добро. Хватайте луки, стрелы и пойдём».
Спутники поднялись вдоль реки, с трудом, но нашли то место, где накануне погиб Гуннлауг. Оставаясь на расстоянии, мужчины спрятались за деревья, Тордис велела ждать её оклика, а сама тихонько вышла на берег. «Что опять задумала чертовка?» — растерялись воины. Девушка спустилась по камням к реке, выжидая, села на корточки, стала перебирать мелкую гальку. Взгляд окинул зеркальную гладь. Ни звука, ни шороха. Тордис поиграла в руке камушком, метнула в реку: скок, скок, скок — трижды отскочил. А как коснулся четвёртый раз, волны разверзлись, брызги разлетелись, а из воды — вороной конь! Так и выпрыгнул на самый берег. Тордис подскочила, попятилась, а конь к ней. И гарцует себе, машет длиннющей гривой — гляди, мол, какой я теперь ладный да величавый. Викинги как есть обомлели.
— Здравствуй, красавец. — Тордис грациозно выставила ножку, руки приветливо раскинулись. — Я пришла, иди ко мне.
Конь засомневался. Тордис замерла с протянутыми руками, лишь пальцами помахивает-подзывает. Охотники смотрят друг на друга — ничего понять не могут.
— Глядите. — Эсберн указал на что-то пальцем. — Видите у неё за поясом вожжи?
— И впрямь!
Тем временем девушка достала из-за пазухи помянутые вожжи, шагнула к келпи.
— Ну-ну. Знаю, знаю, что боишься. Не надо их бояться.
Конь фыркнул, морда неодобрительно дернулась, ноги затоптали.
— Ну что же ты, поганец, я же тебя обуздала, — ещё шажок, и ещё один. — Мой ты теперь. Ну иди! — Тордис поцокала языком, как подзывают лошадей. — Ты хоть знаешь, от чего отказываешься? Я тебя хоть каждый день купать буду, вычёсывать, копыта подпилю, гриву подстригу, — конь фыркнул ещё громче, замотал головой. — Хорошо, хорошо, не подстригу! Только ракушки и водоросли вымою. Небось зудит, а? Можешь даже человечину жрать! — викинги так и подпрыгнули на месте. — Мы в походы ходим, христиан побиваем. Я на тебя сяду, а ты скачи да бошки им отгрызай! Ненавидишь ведь крещеных, а? Все бесы ненавидят.