Молодой викинг стушевался, искоса поглядывая на рядом стоящих побратимов. На чело легла тень неразрешимого душевного спора.
— Мне не вдолбить столь высоких материй в головы уставших голодных солдат!
— Так передай им, что никто не будет жрать и пить, пока не приведёт одну бабу и не явит доказательство смерти её чада, — Лундвар давяще навис над статной фигурой несговорчивого командира. — Своим примером покажи бойцам, как надо вести себя с врагом, чтоб у него душа уходила в пятки при одной мысли о викингах. А люди твои не разумней скота: за одним попрут и всем стадом.
В глубине замка за парадными дверями толпа залилась басистым хохотом, и десятки ног затопали о деревянный пол в едином ритме, вторя развесёлой музыке.
— Мне близка ваша жалость к страждущим, — Лундвар опустил ладони на грудь одному и второму командиру перед собой, — Но вспомните, как вы поступаете с раненным конём, что не может больше идти и мучительно умирает в ногах хозяина. — длинный костистый палец жреца указал на крест, венчающий собор Иакова. — И припомните, как поступают христиане, что достойное избавление от жизни приравнивают ко греху, грозя вечными адскими муками. Эта свора обожает всё, что связано с немощью, лишениями, разложением и смертью: глянь хотя бы на их святыни с мощами и акры земли под кладбища.
В замке завели браную песенку, раздался бой подвернувшейся под руку посуды.
— Глядя на калек, что из последних сил цепляются за своё бренное безрадостное существование… ужели в вас не проскальзывала мысль о матери, малодушно сохранившей жизнь такому отродью в колыбели? О, как эти глупые жёны уповают на своего бога, ведь только его волей можно оправдать столь низкую извращённую жертву! И с какой радостью они избавили бы себя от этих оков, если бы не догмы христианства!
Лундвар круто развернул к толпе викингов молодого капитана, рука до боли впилась в плечо.
— Так помоги же этим сукам зачать детей чистых кровей, закалённых северными морозами. Ступайте в город! — воитель подался вперёд от сильного толчка, ноги твёрдой поступью зашагали к своему отряду.
Вскоре многолюдное сборище распределилось по ровным колоннам, пехотинцы в первых рядах стали колотить секирами по щитам, и по трубному зову рога войско двинулось просторными ветвистыми улицами Компостелы. Лундвар, удовлетворённый своими делами, вернулся в холл резиденции, где за ним наглухо заперли двери портала.
В необъятной трапезной покойного епископа за длинными столами расселась дружина Гундреда, а сам ярл окружил себя молодыми красавицами, которых подобрал в городском борделе. Хольды угощались вином из запасов церкви и только что снятой с вертела птицей да бараниной. Скальды взбирались на бочки, чтобы зачитать очередную вису или продолжить рассказывать сагу, начатую на прошлом пиру. Не обходилось и без ссор да тумаков снующей всюду челяди, пьяных драк и боёв на руках. От натопленных очагов, жаровней и чадящих факелов на высоких колоннах промозглый воздух сменился духотой и вонью всевозможных яств. За небольшим обеденным столом, стоящим в стороне от других, сбросив сурьмяные накидки, устроились четверо мужей, перекрикивающих барабанную дробь и мелодию флейты. Узкий круг выживших в походе берсерков тускло освещала свеча на серебряной подставке. Викинги отужинали и неторопливо потягивали из кубков сладкое белое вино, отдающее ягодами и какими-то душистыми специями.
— Поверить не могу, что от такого отряда нас осталась горстка! — железная чаша тяжело бахнула о грубо обработанную столешницу.
— Половина, — не так чувствительно откликнулся другой воитель. — Ну, ежели Стюр с Йормом вернутся.
— Зато девку какую-то подобрали. — скрипучим голосом заворчал самый невзрачный и малорослый из соратников. — С ней на охоте сегодня утром утоп Гуннлауг из пехоты. Мрём, как мухи по осени, и на ровном месте, понимаешь!
— Ты про Тордис? Она ж ярла дочка.
— Не место бабам в рейде! — крикун хлопнул ладонью по столу, удобней развалился на деревянном стуле, больше смахивающем на трон. — Толку мало да глаза мозолит зря.
Трое берсерков от души посмеялись над товарищем, которого по обыкновению и сами женщины не жаловали. Худой и низкий для нормандца, он унаследовал от родни смолянисто-чёрные стоячие торчком волосы и грубую кудрявую бороду, которая хоть как-то скрадывала несуразное лицо в шрамах. Огромные уши торчком, крупный приплюснутый нос да лохматые брови неизменно напоминали детям в родных краях горного тролля. Над парнем смеялись с малых лет и до нынешнего дня, а чёрные глаза его оставались добрыми, пускай кто-то и видел в них недостаток ума. Он мог ступить на неверный путь обиженного сверстниками мальчика, но уже тогда доказал свою суть. Повалив в грязь старшего парня, вцепившись всем телом, он душил его до тех пор, пока задира не стал отключаться. Таких озорников был в жизни берсерка не один десяток, и вот уже перебранки стали чем-то вроде приветствия нового друга.
— Корриан, так она сбивает тебе баланс в драке? — ухмыльнулся первый викинг.
— Стойка кренит вперёд, — невозмутимо добавил его старший побратим.
Чернявый нормандец, не обращая внимания на похабный смех, стащил с тарелки оливку и в полёте поймал её ртом.
— А вам известно, что у Тордис с Гундредом меньше общего, чем у епископа с соблюдением заповедей?
— Это как, брат? — продолжили посмеиваться мужи.
— А вот так. — Корриан облокотился на стол, макнул усы в чашу с вином. — Никакая она ему не дочь. Ярл бездетный.
Хихиканье берсерков помалу сменилось подозрением, вояки сгрудились ближе к товарищу.
— Гундред сам говорил о своих бастардах в южных землях, — возразил старший из компании.
— Да, а жёнам своим заделать дитятю не может. Уж сколько лет! Нет там никаких ублюдков, девка белобрысая — безродная самозванка, а ярл бесплоден. Вот и весь сказ.
Между друзьями повисло тягостное молчание, пока один не предостерёг:
— Корриан, ты следи за тем, что мелешь под одной-то крышей с ярлом. Доказать слова свои ты не можешь, а Тордис тебя…
Тут зачинщик спора подорвался с места, и опустевшая чаша улетела высоко через плечо, едва не угодив другому нормандцу в голову.
— Пусть ваша девочка приходит. Я её протащу за косы через все полторы сотни комнат этого замка, а потом отдеру так, как её потаскуха-мать никогда не драла.
Поодаль послышался скрип петель, с которым отворялись парадные двери. Помалу епископские холуи стали пропускать в зал одного за другим пехотинцев, которые тащили за собой хныкающих галисийских женщин. С новой кровью пирушка оживилась, Гундред заладил толкать тосты, а воины полезли под юбки к строптивым чужестранкам.
В это время Лундвар поднялся на колокольню пустующего собора Святого Иакова Мавроборца. Жрец проследовал взглядом за огнями костров в глубине улиц и сотнями факельных огоньков. Приятно приглушённый, до колокольни доносился визг детей и женщин, с трудом отделимый от зычного мужского клича. Вот занялась огнём соломенная крыша, заставляя обречённых жителей бежать прямо в руки налётчиков. Хоть этот соборный округ велик и многолюден, за пару дней, пускай и не до конца, они наведут тут свои порядки.
Лундвар вздрогнул, пробуждённый от созерцания пронзительным птичьим криком. К колокольне слетел небольшой пустынный сокол с пёстрой рыжей грудкой в тёмную крапинку и острыми коричневыми крыльями и головой. Шахин уселся на парапет, большущие лимонные глаза, вторящие цвету лап, заморгали, любопытно водя по сторонам огромными чёрными зрачками. Жрец боязливо протянул птице недоеденный кусок буженины, та живо ухватила угощенье крючковатым клювом, и Лундвар еле опомнился, как длинные когти уцепились в его запястье. К одной из лапок была привязана записка.
Молодой командир отряда застыл среди мостовой, где носились и падали замертво от мечей его подчинённых жители Компостелы. Он не нашёл для воинов иных слов, кроме приказа привести женщину и предъявить доказательство, что передал дословно, веля немедленно выступать. Свою злость и разочарование викинги выместили на невинных: мужчины почти не сопротивлялись, и разделаться с ними было легко. Капитан выхватил из петлицы топор, когда к нему на встречу выбежала окровавленная девочка лет шести. Дитя шлёпнулось на дорогу, рывком попятившись назад. Вот он — хороший шанс избавить себя от долга перед Лундваром, подумалось ратнику, а рука сама собой занесла оружие.