В то утро Стаккард вышел из шатра чуть позднее обычного. Завтрак ему и так подадут, он же не простой солдат. А с Йордом встречаться не хотелось. С тех пор, как он помог ему одолеть Йормунганда на переправе, Йорд не просто обозлился, а обозлился по черному. В спешке напавший отряд не подобрал любимый его молот, Йормунганд, как говорили, жив, пусть и не здоров. Проку от союза с Ингви оказалось мало.
Дочери расположили свой шатер как всегда на западе. Рядом с их шатрами ошивались праздные вояки, поглазеть на девушек. Еще вчера специально для Дочерей отловили черного барана. Такого жирного и тупого животного Стаккард в жизни не видел. Черный, с близко посаженными глазками-бусинками, он меланхолично мекал и жевал сено, припасенное для лошадей.
В лагере царило то возбуждение, что всегда предшествует ожиданию смерти. Воины опохмелялись со вчерашней попойки и спешно разбирали оружие. Возле обозов стояли очереди. Стаккард бродил среди всеобщей занятости как призрак среди живых.
— Айе! — крикнул ему Маркус, единственный его друг во всем этом вшивом лагере, да и во всем мире, наверное. Маркус всего на полголовы уступал невысокому Стаккарду, медвяные кудри торчали во все стороны, создавая вокруг головы ореол как у одуванчика. Улыбка Маркуса всегда широкая и белозубая. Даже Дочери заглядывались на паренька, когда он бодро гарцевал мимо их шатров на гнедой лошадке. Маркус сын кормилицы Стаккарда и все детство они провели вместе. Порой Стаккард думал, подружились бы они, если бы не общее детство?
Маркус как всегда безмятежно улыбался, поигрывал пряжкой на ремне и щурился на солнце.
— Хорошие вести, — сказал он, — Поймали лазутчика прямо возле лагеря. Подкрался с северной стороны и нарвался на часовых.
— С северной стороны? — переспросил Стакаард, — Он что, обошел наш лагерь и попытался проникнуть со стороны обозов?
— Ага, — сказал Маркус. — Дурачье, верно? Там больше всего охраны.
— Гм. Йорд уже допросил?
— Я его не нашел, — сказал Маркус, — Так что пришел к тебе, может тебе интересно?
— Интересно, — согласился Стаккард. — Тем более Дочери говорили, что им нужен кто-нибудь получше барана. Посмотрим, может этот сгодится.
— На вид он еще не старый, может и сгодится.
— Он назвал себя?
— Да, сразу же. Йормунганд из Ирмунсуля, — Маркус хохотнул. — Из Ирмунсуля, представляешь? Он и в самом деле похож на тамошних жителей, но ирмунсулец здесь? Проще увидеть рыбу, ползущую по суше.
Стаккард жевал уголок нижней губы.
— С севера, говоришь? Рыжий, бледный, высокий, в синем плаще?
— Да, в синим плаще и широкополой шляпе. Одноглазый к тому же, жуткий такой шрам на пол-лица. Ты его знаешь?
— Ну, когда мы виделись в последний раз, он как раз этот шрам и заработал, — Стаккард ускорил шаги. — Молот Йорда при нем?
— Что?! Нет. А должен быть? — Маркус даже с шага сбился.
Стаккард выругался.
— Вообще парень странный, сидит тихо и ухмыляется все время. Будто это он нас, а не мы его взяли в плен. Кто это, Стаккард?
— Йормунганд из Ирмунсуля.
Рядом с обозами, как было принято, между двух костров сидел уже без плаща и шляпы Йормунганд. Он поджал к себе связанные ноги и неловко облокотился на колено. На лице помимо шрама красовались новые ссадины и разбитая губа. Ворот плаща разорван, змейку с изумрудным глазком опять сорвали.
Не было причин думать, что Йормунганд проживет долго. Йормунганд смотрел в огонь. Если он вернется к Эдегору, будут ли шарахаться от него, думал он, если узнают, что он послужил гибели Гарриетта. Хотя он не мог спасти отряд, но Гарриетта, он закрыл глаз, под веком разлились оранжевые пятна, Гарриетта спасти мог.
Меня все равно убьют, думал Йормунганд, просто удивительно, как Дочери уже не погадали по его внутренностям и не напророчили победу своему жалкому походу. Мимо ходили люди, потом он увидел колесо повозки, знакомое колесо. Бедный Ругер, его он тоже подвел. Йормунганд шевельнулся. Как распутывать узы он узнал еще в прошлый раз, когда сидел между кострами. На этот не понадобилось видений, сестры упустили отличный момент поболтать с ним, подумал Йормунганд.
Запястья затекли, да и на ноги он вряд ли сможет легко подняться. Рядом стоял всего одни солдат, и молчал, погруженный в свои мысли. Время близилось к обеду, по лагерю разносились запахи свежесваренной похлебки.