Видимо, прочитав по выражению лица мысли собеседника, Николай с грустной усмешкой добавил:
– Не будем больше говорить об этом. Просто примите к сведению.
Ничего не ответив, Василий откинулся на подушку и, стараясь унять эмоции, принялся размышлять. Если это просто провокация, чтобы посмотреть, как заключённый Василий Зверев отреагирует на такую информацию, – это одно. На допросе ещё есть шанс отболтаться. А что, если уголовники действительно готовят побег? Видел же он вчера и Скока, и Гочу, да и сушка сухарей похожа на правду. Иначе зачем бы так натапливать барак? Возможно, администрации лагеря стало известно о готовящемся побеге и провокатору Чупракову поручено подвести Зверева под расстрел вместе с уголовниками? Никакому начальству не нужны молчуны с дерзким характером, от которых неизвестно чего ждать. В личном деле заключённого Василия Семёновича Зверева наверняка есть сведения о его выходке в Норильлаге, когда он во время вербовки в сексоты якобы случайно опрокинул предложенный ему сладкий чай на документы начальника оперчасти. Тогда ему отбили почки, сломали пару рёбер и выбили зуб. С другой стороны, Николай не похож на провокатора. Всю жизнь был военным, сражался за советскую власть, прошёл через ужасы концлагеря и этой же властью после освобождения снова посажен. И на большой срок. А что, если он и в концлагере был провокатором и за это ему и дали большой срок? А теперь он выслуживается уже перед другим начальством…
Перебирая всевозможные версии, Василий не заметил, как пришло время обеда. Николай всё это время лежал на соседних нарах с закрытыми глазами. То ли спал, то ли просто отдыхал, было не понятно, но больше они не говорили.
Одеваясь на построение, Василий, не придя в своих размышлениях ни к какому выводу, принял самое правильное решение – выждать время.
В столовой на обед, как обычно, давали соевый суп. Неизвестно почему, сою здесь все называли «магара». Зелёная, мельче гороха, она была очень питательная и вкусная, но, как правило, самую гущу получали только бригадиры и уголовники. Раздатчики виртуозно владели искусством зачерпывать определённое количество тяжёлой сои, которая оседала на дне бака или ведра, и простым бригадникам доставалась обычно только жижа. Василий, всё ещё терзаясь сомнениями насчёт Николая, не хотел портить отношения с соседом и сел за стол рядом с ним, но желание разговаривать с кем бы то ни было у него пропало. Чупраков тоже молчал, сосредоточенно хлебая мутную соевую похлёбку.
К концу обеда высокий, худощавый, вечно угрюмый и злой надзиратель по прозвищу Лом всем громко объявил, что сегодня после ужина состоится концерт, из Салехарда прибудет музыкальный коллектив русской народной песни.
– А девки будут, начальник?! – весело спросил кто-то из блатарей.
– После обеда всем бригадирам отрядить по шесть человек убрать столы и составить лавки. Ужин сегодня будет в бараках, – распорядился Лом, не обращая внимание на выкрики и шумное оживление.
Баня и все неприятные процедуры перед ней прошли быстро. Одним тазом чуть тёплой воды и одним холодной много не намоешься. Водовоз подвозил воду, её таскали вёдрами в большие, встроенные в печи чугунные чаны, но она не успевала нагреваться. Хорошо хоть парная была уже достаточно прогрета двумя предыдущими отрядами.
Выходя из бани, кутаясь в тёплую после прожарки телогрейку, Василий увидел у конюшни две пустые незнакомые распряжённые телеги, на которых, должно быть, прибыли артисты, а из столовой уже выносили столы и составляли вдоль стены один на другой.
В шесть часов вечера зазвонили на ужин, и скоро в барак принесли вёдра с пищей.
– Сегодня перловка! На мясном бульоне! – с гордостью объявил мордатый раздатчик, и в бараке поднялся радостный шум. Все тут же стали рассаживаться за два длинных стола посередине барака.
Перловку Василий не ел уже, наверное, год и, обрадовавшись этой новости, тоже поспешил к столу.
– Это артистам угощение готовили, и нам мясной бульон с барского стола перепал! – улыбнулся Николай, усаживаясь рядом.
Голод, как обычно, отодвинул на второй план все остальное, и Василий, не думая больше ни о чём, кроме перловки на мясном бульоне, тоже улыбнулся: