– Обед! Обед! Обед!
Добровольцы первыми получили свою двойную порцию пшёнки и тесным кругом расселись вокруг костра. Даже у огня на сильном холодном ветру они никак не могли согреться, и было видно, как трясутся в их руках алюминиевые ложки. Остальные бригадники, устроившись кто где, поглядывали на них с сочувствием.
– Спасибо вам, Николай Григорьевич, за то, что вовремя остановили меня. После таких ванн я бы точно слёг и вряд ли бы уже поднялся, – глядя на парящие телогрейки и хмурые лица добровольцев, тихо сказал Василий сидящему рядом Чупракову.
Тот, уже расправившись с кашей и сосредоточенно вытирая остатки кусочком хлеба, кивнул:
– Пожалуйста. Правильно сделали, что передумали. От таких работ лучше держаться подальше.
– Скажите, долго вы жили в этих краях?
– Больше трёх лет. После разгрома банд в двадцать втором году меня и ещё два десятка красноармейцев оставили в Обдорске поддерживать порядок и разыскивать бандитов, скрывавшихся в тундре. А в двадцать пятом я уже был на Кавказе. Там в то время горцы сильно бунтовали.
– А с ненцами вам много доводилось общаться?
Николай поставил на снег опустевшую миску и осторожно отхлебнул из кружки кипяток.
– Доводилось, конечно. Бывало, в самоедских стойбищах неделями жили. Особенно зимой, когда пережидали пургу или лютые морозы. Ненцы всегда у нас проводниками были. Без них в тундре пропадёшь. Сколько учился у них в тундре ориентироваться, так до конца и не понял, как им удаётся так точно дорогу находить. Бывало, даже звёзд не видно, темно, всё вокруг одинаковое, а они спокойно что-то себе под нос напевают да знай олешек длинной такой палкой, хорей называется, погоняют. И, куда нужно, привозят, – Николай усмехнулся. – Чудеса, да и только! Вот в наших тобольских лесах я как у себя дома. Отец в детстве, бывало, даже лупцевал за то, что по тайге с ружьём бегаю, вместо того чтобы в цеху ремеслу учиться.
Василий представил себе мчащиеся по ночной тундре, запряжённые оленями сани. Впереди сидит ненец с длинной палкой, а позади него долговязый красноармеец в будёновке и с винтовкой.
– А я всю жизнь в городе прожил. Летом и по выходным на дачу ездили, ну на речку иногда на пикник выбирались. Зато каждое лето отдыхали на море, в Крыму. Мы с Анечкой там замечательный медовый месяц провели.
– Я под Севастополем в госпитале после ранения лежал. Вид из окна – не описать, до чего красивый, и шум прибоя слышно, – Николай мечтательно вздохнул, глотнул из кружки и весело посмотрел на соседа: – Ничего, Василий Семёнович, после освобождения мы с вами обязательно встретимся в Крыму. Вы меня с женой познакомите, и мы выпьем замечательного крымского вина. А пока – будем здоровы!
Он протянул кружку.
Василий рассмеялся:
– Дай бог!
Они чокнулись кружками с остывающим кипятком.
После обеда Альберт отправил всех работать на насыпь, а добровольцы продолжили отрабатывать свой зачёт. Разделившись на пятёрки, они долбили кирками мёрзлую землю, подготавливая площадки для мостовых опор. Время от времени оттуда доносились матерные крики соскользнувших в ледяную воду добровольцев, и Василий не раз ещё мысленно благодарил Николая за то, что не оказался в их числе. Таскать шпалы и забивать в них кувалдой толстые железные костыли тоже было делом нелёгким, но работать на сухой насыпи куда лучше, чем махать ломом и киркой на скользком склоне оврага.
Несмотря на трудный день, колонна возвращалась с работы быстро. К вечеру ветер ещё усилился, сыпануло ледяной крупой, и конвой, хоть и был по своему обыкновению уже хорошо подогретый алкоголем и в тёплых полушубках не особенно мёрз, дал команду прибавить шагу, чтобы поскорее вернуться в натопленный барак. Добровольцы в отсыревшей, покрывшейся ледяной коркой одежде, стиснув зубы, чтобы не стучали от холода, тоже не отставали и, несмотря на усталость, были, кажется, готовы перейти на бег. Все дрова вокруг оврага за сегодня были сожжены, поэтому в лагерь, кроме инструмента, нести было нечего.
Глянув на работяг, инструментальщик Пахомыч покачал седой головой и замахал руками:
– Брошайте скорее всё, брошайте, я пошле ражберу. Шкорее в тепло, шкорее, рыбятки.
Проходя без шмона мимо заливающихся лаем овчарок в предзоннике, Василий мысленно сделал пометку в календаре. План сегодня был выполнен, а значит, ещё два дня заключения остались позади.
Следующие двое суток все заключённые лагеря сидели в своих бараках.
Начавшийся во вторник вечером снегопад превратился за ночь в такую свирепую метель, что в среду утром двери пришлось откапывать, а выходящие на северную сторону окна были занесены почти наполовину. Резкие порывы ветра с завыванием били в тонкие набивные стены барака, отчего те дрожали и потрескивали. На случай непогоды запас дров в лагере имелся. У каждого здания, где топилась печь, стояла поленница, поэтому две печки третьего барака топились без экономии, но жарко в помещении не было. Всё тепло выдувалось неистовствующим ветром через многочисленные щели наспех построенного здания.