После подъёма Сновецкий сходил к нарядчику и, вернувшись, дал команду построиться в бараке. В присутствии надзирателя Степаныча он провёл перекличку и объявил:
– Внимание! В связи с неблагоприятными погодными условиями бригада сегодня на работу не выходит. Завтрак, обед и ужин будет в бараке. По нужде выходить осторожно. Видимость плохая, легко заблудиться даже внутри лагеря, набрести на ограждение периметра и получить пулю от охранника на вышке. Напоминаю: приближение заключённого ближе, чем на пять метров, к ограждению расценивается охраной как попытка бежать. Огонь на поражение открывается без предупреждения. Всё. Разойдись!
Новость восприняли по-разному: кто-то был рад возможности отдохнуть и отоспаться, кто-то был расстроен тем, что заработать зачёт сегодня не получится.
Поскольку день был нерабочий, на завтрак бригада получила половинный хлебный паёк в четыреста граммов на человека, жидкую пшённую кашу и кипяток. Сахара не дали совсем.
После завтрака все отправились досыпать. Дневальный с помощником натаскал дров, поставили на печки набитые снегом вёдра и уселись за стол играть в домино. В бараке было несколько самодельных, расчерченных в чёрно-белую клетку досок с самодельными же, грубой работы шахматами и шашками, а также вырезанное руками заключённых домино в деревянном ящичке.
Василий укутал бушлатом застывшие от гуляющих по полу сквозняков ноги, накрылся с головой одеялом и, слушая завывания ветра, вдруг представил, каково сейчас тем, кто находится в ШИЗО. Старожилы «Глухариного» рассказывали, что тёплый воздух в три камеры изолятора попадал через узкие решётки в дверях из тамбура, где топилась небольшая печка. Кроме охраны, туда никто не имел право заходить, и в их обязанности входило топить печь. Охранникам, конечно же, лень было ходить по морозу подкидывать дрова, и они шли на хитрость: засовывали в печь старую телогрейку, от которой из трубы шёл дым, но тепла от неё, конечно же, было не много. Хлеба проштрафившиеся заключённые, как и везде, получали вдвое меньше положенных четырёхсот граммов, вместо кипятка – холодную или чуть тёплую воду, а о положенной по норме один раз в три дня горячей пище даже речи не было. Поэтому зимой после нескольких суток, проведённых в таких условиях, мало кто выживал. А сейчас, должно быть, печь там и вовсе не топилась. Оставалось надеяться, что в изоляторе никого нет. С этой мыслью Василий надолго провалился в сон.
Разбудил его обеденный набат, глухо доносившийся откуда-то издалека. За окном всё так же крутился и завывал снежный вихрь. В едко накуренном бараке царил всё тот же полумрак. Единственная лампочка в тамбуре тускло помаргивала. К вою пурги примешивался ещё какой-то непонятный гул.
Николай лежал на своём месте и курил самокрутку. По правилам курить на территории лагеря разрешалось только в специально отведённых местах и за курение на нарах можно было запросто угодить в карцер, но почти во всех лагерях надзиратели закрывали глаза на это нарушение, потому что пожары в лагпунктах случались крайне редко и в основном по другим причинам.
– Не знал, что вы курите, – удивился Василий, за всё время ни разу не видевший соседа курящим. – А что это за звук? Или это у меня в голове гудит?
– Дизельный генератор запустили. Наверное, где-то на линии провода оборвало. А курящим вы меня не видели, потому что курить было нечего, – он любовно посмотрел на самокрутку. – У латышей вот в шахматы выиграл пачку махорки, теперь курю.
– Ну у вас и выдержка! – улыбнулся Зверев. – Насколько я знаю, курящим трудно без папирос.
– Трудно. Но купить пока не на что, а просить не приучен.
У меня на этапе вещмешок жулики увели, вот и остался гол как соко́л. Ни сменки, ни курева. Уж как чутко сплю, и всё равно ночью увели хабар. Виртуозы, мать их…
– А в игре что на кон ставили?
– Месячный паёк сахара.
Похлебав на обед пустых щей из кислой капусты, снова разбрелись по своим углам. Василий тоже собирался лечь отдыхать, но латыш Юрис, когда-то, по его словам, занимавший призовые места по шахматам в своей родной Риге, никак не мог смириться с поражением и потащил Николая играть в шахматы. Все «лесные братья» собрались болеть за своего товарища. Николай же сидел за столом в одиночестве. И Василий не мог не остаться поддержать его.