– …Вот у Колоскова в первом такие сюжеты – глаз не оторвать! Против твоих – прямо Третьяковская галерея! – со смехом говорил Степаныч.
– Колос фармазонщик[7], ему без блеску никак, а вору мишура ни к чему! – в тон надзирателю весело ответил Клим.
– Ну да, ну да… – покивал Степаныч. – Ну, смотрите тут! Не балуйте!
– А у меня в госпитале тоже интересный случай был… – как бы продолжая разговор, стал говорить Николай, когда мимо, ухмыляясь в свои запорожские усы, проходил надзиратель.
– О чём это они? – шёпотом спросил Василий, когда за серым кардиналом хлопнула входная дверь.
– О занавесках, – с задумчивым видом ответил Чупраков. – Степаныч Климу попенял, что, мол, занавески у него старые, рисунки выцвели, а одна вообще заштопана. Мол, не по статусу как-то, что у Колоса из первого барака красивее…
– Ну, всё правильно. Клим авторитетный вор, пахан и выше Колоса в их уголовной иерархии стоит, – непонимающе нахмурился Василий. – И что?
– Да так, просто разговор интересный… – рассеянно, думая о чём-то своём, пожал плечами Николай.
После вечерней проверки и ужина, который состоял из половинной порции жидкой пшённой каши и кипятка, обитатели барака разошлись по своим местам, но спать никто не собирался. За окном всё так же завывала метель, и было ясно, что и завтра на работу выводить не будут.
Василию спать не хотелось, но и разговоры с соседом его порядком утомили. Всё ещё не решив, стоит ли доверять Николаю, он тщательно обдумывал каждое слово, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего, а после трёх лет молчания это было очень утомительно, и к вечеру от напряжения стало ломить в висках.
Чупраков тоже не спал, но с разговорами не лез, а только ворочался с боку на бок, иногда дымя самокруткой. Его прогноз по поводу заболевших после работы в ледяной воде к вечеру подтвердился. После вечерней проверки несколько человек из добровольцев пожаловались надзирателю на высокую температуру и сильное недомогание. Степаныч выслушал каждого и велел тем, у кого температура за ночь не пройдёт, утром обратиться в медсанчасть.
Во всех лагерях, где успел побывать Василий Зверев, дни, когда заключённых не выводили на работу, заканчивались одинаково: уголовники от скуки вечером или ночью обязательно устраивали какую-нибудь пакость. То проигравшийся в карты блатарь начинал цепляться к простым работягам с целью забрать что-нибудь из вещей и продолжить игру, то проигравшийся в «Американку»[8], исполняя желание выигравшего, начинал вытворять что-нибудь необычное или даже опасное. Или просто учинялись какие-нибудь разборки, заканчивающиеся, как правило, дракой или поножовщиной. Но здесь, на «Пятьсот первой», к удивлению Василия, ничего такого не произошло. Подручный и правая рука Клима, закоренелый уголовник Матюха, поставил на печку чайник и вызвал одного из бригадников к пахану «трёкать». Пожилой мужчина, по виду типичный интеллигент, кажется, его фамилия была Афонин, поднялся со своего места и послушно пошёл за Матюхой в воровской угол. Во всех лагерях блатари обычно находили какого-нибудь учителя литературы, филолога или просто начитанного человека и заставляли его часами пересказывать им какое-нибудь литературное произведение. Это и называлось на тюремном жаргоне «трёкать». Хорошего рассказчика обычно угощали чаем, хлебом, папиросами.
Закрыв глаза, Василий слушал завывание вьюги за окном, тихие разговоры соседей и провалился в сон.
Следующий день не особенно отличался от предыдущего, только в бараке теперь отовсюду слышался сухой, лающий кашель. Из двадцати добровольцев, работавших в ледяной воде, четырнадцать слегли с сильной простудой. Утром после проверки дежуривший сегодня прыщавый и сутулый надзиратель Агаев, по прозвищу Горбыль, привёл из медсанчасти врача. Лагерный доктор, расконвоированный заключённый, бывший военный врач, осмотрел больных, померил температуру и только покачал головой. За отсутствием лекарств он выписал всем освобождение на три дня от работ, назначил ОП – оздоровительное питание, и, пообещав зайти после ужина, удалился. Оздоровительное питание означало, что на период освобождения от работ они будут получать к основному рациону дополнительную порцию каши.
Всё так же свистела за окном вьюга, питание было такое же плохое, и не занятые работой люди, чтобы отвлечься от мыслей о еде, занимали себя настольными играми и разговорами. Но самое скверное, что некоторые бригадники сегодня, чтобы заглушить голод, начинали пить больше воды. В Норильлаге Василий много раз видел, как от слишком большого количества выпитой жидкости у заключённых начиналась водянка. Они быстро распухали, буквально превращаясь в груши, и умирали. Поэтому он стал следить за теми, кто слишком часто подходил к ведру с водой, чтобы, если так продолжится дальше, подойти и объяснить им возможные последствия.