«А за что Вам тогда РАО ЕЭС платило деньги?» - это был последний вопрос исправного плательщика за электричество, возмущенного нецелевым расходованием государственных средств.
Вопрос немедленно снят судьей как поставленный в некорректной форме и не имеющий отношения к обстоятельствам дела. Впрочем, вопрос, куда уходят деньги исправных плательщиков за свет, вот уже много лет звучит совершенно некорректно.
Першин, адвокат Квачкова: «Почему Вы брали на себя обязательства, которые не могли выполнять?».
Швец ухмыльнулся: «Заработать хотел».
Першин: «Зачем Вы запретили Моргунову стрелять в ответ на автоматный обстрел?».
Швец бойко, как заученное: «Против автоматического оружия нельзя применять пистолет. Если бы они отстреливались, их бы подошли и добили. А так - не тронули и ушли».
Першин: «Значит, Вы запретили охранникам применять оружие?».
Швец: «Я не помню».
Першин: «Вы сказали, что охранники проверяли, нет ли на трассе взрывных устройств. А как можно обнаружить на трассе взрывное устройство, растяжку, например, или фугас?».
«Визуально», - не моргнул глазом Швец.
Допрос перерастает в матч по настольному теннису: шарики вопросов мгновенно отлетают от генерального директора ЧОПа ответами, один круче другого.
Першин: «Теоретически Вы рассматривали вопрос о возможном нападении на Чубайса?».
Швец: «А как я его мог охранять?».
Першин: «Каковы были действия охраны в случае нападения на Чубайса?».
Швец: «А мы не охраняли Чубайса. Мы трассу проверяли».
Першин: «В каком документе отражены действия охранников в случае нападения на Чубайса?».
Швец: «Не было у нас таких документов».
Миронов: «Когда Моргунов звонил Вам с места происшествия, он что-либо говорил о БМВ, на котором предположительно уехал Чубайс?».
Швец: «Нет, не упоминал. Когда Моргунов позвонил, я думал, что это шутка. Моргунов только сказал, что по ним из леса ведется стрельба».
Миронов: «А как Вы координировались со службой безопасности РАО ЕЭС?».
Швец: «Мы с ними особо не контактировали. Они сами по себе, мы сами по себе».
Миронов: «Но с кем-то Вы все-таки общались из службы безопасности РАО ЕЭС?».
Швец нехотя: «С Камышниковым Александром Петровичем».
Миронов: «Как могло произойти, что автомашина охраны «мицубиси-ланцер» оказалась бампер в бампер рядом с БМВ именно в тот момент, когда произошел взрыв?».
Швец: «Это личное решение сотрудников экипажа «мицубиси»».
Миронов: «По ситуации произошедшего 17 марта 2005 года Вами проводился «разбор полетов»?».
Швец: «Нет. Я сам был в шоковом состоянии, сотрудники были в шоковом состоянии…».
Миронов: «После имитации покушения на Чубайса какие премиальные были выплачены охранникам со стороны РАО ЕЭС?».
Швец испуганно: «Ни о каких премиальных не знаю! Спасибо, что живы остались».
Яшин: «Вам Моргунов по телефону говорил про стрельбу, а про взрыв Вы когда узнали?».
Швец: «Про взрыв – позже. Может, через полчаса, может, через час. Меня же на место происшествия не пропускали, все было перекрыто».
Найденов: «Вам дальнейшая судьба БМВ и «мицубиси-ланцер» известна?».
Швец: «Про БМВ не знаю. «Мицубиси-ланцер» около года стояла под следствием как вещдок, ее не разрешали двигать. Потом нам стало не хватать машин. Мы написали письмо в Генеральную прокуратуру, нам ее отдали, мы выставили ее на продажу, оценили и продали».
Найденов: «В ЧОПе у охранников бывают клички?».
Швец настороженно: «Наверное, есть…».
Найденов: «Вам ничего не говорят клички Пиночет, Кувалда?».
Швец явно смущённый: «Не знаю, так никого вроде не называли».
Котеночкина, адвокат Найдёнова: «Вы выполнили просьбу Моргунова перекрыть трассу?».
Швец: «Нет. Я позвонил в службу безопасности РАО Камышникову и попросил его принять меры».
Котеночкина: «А почему вы напрямую в милицию не позвонили?».
Швец: «Это не мои обязанности».
Котеночкина: «Но почему Вы все же позвонили не в милицию, а в службу безопасности РАО, ведь обстреливали не Чубайса, а ваших охранников?».
Швец громко вздыхает: «Это была моя человеческая слабость…».
В чем проявилась человеческая слабость генерального директора ЧОПа – в страхе перед милицией или все же в трепете перед могуществом службы безопасности Чубайса, выяснить на суде не удалось, хотя и без того ясно было, что свидетель этот, впервые за пять лет появившийся в суде, знает явно больше, чем рассказывает. Бывший офицер ФСБ готов был представляться клоуном, недоумком, кем угодно, лишь бы не проговориться о том сокровенном, что тщательно скрывается от глаз и ушей присяжных заседателей и от простых наблюдателей этого уникального в российском судопроизводстве действа*.