– Господи, и куда только судьба не закинет казаков! – вздыхает Востриков. – Вот вернусь домой, в станицу, стану бабам рассказывать – ни за что не поверят, скажут, брехня, одни балачки. Прямо интересно, вашбродь, как красками намалевано.
– Да ведь ты, Егорыч, небось приврешь с полкороба, – шутит Гамалий.
– Так точно, вашскобродь, это уж верно, беседа не без красного словца. Не могу без этого, такой уж у меня характер. Как с бабами сяду, так уж начну заливать!
– Да ты и с казаками такой же.
– Это уж верно, он такой, – слышится подтверждение из ближайших рядов.
– Да ему што! Врать – не мякину жевать. Ведь он врет, вашскобродь, людей не видит, бает, рассыпает, что снежком посыпает, – балагурят казаки.
Вострикова это задевает за живое:
– Ну да кто как врет-то. Один соврет – хоть кулаки суй, а другой сбрешет – иглы не подбить. Врать-то, братцы мои, тоже надо умеючи. Я вот совру – с девкой посплю, а вы поврете, да спать одни пойдете.
– Хо-хо-хо! И откуда у него, черта, слова берутся? – грохочут казаки.
Солнце еще не скрылось за горизонтом, и его косые длинные лучи слепят глаза. Но они уже не опаляют, как днем. От нечего делать внимательно рассматриваю почву. Иногда у самой дороги виднеется какая-то странная колючая трава, несколько оживляющая мертвый колорит песков. Спешиваюсь и срываю ее. Мой конь тоже тянется к траве, но, едва обмусолив ее, тотчас же выплевывает. Я пробую один из листков: горько и невкусно. Наблюдающий за мною Аветис Аршакович останавливает своего коня.
– Колоквинт. Особая разновидность колючки, которой питаются аравийские верблюды. Не советую брать ее в рот: горька, ядовита и вызывает сильное истечение слюны. Только железные желудки верблюдов переносят эту гадость.
Мы догоняем ушедшую вперед сотню. Один из проводников внезапно передает другому повод своего коня и бежит в сторону от дороги по песчаным кочкам. Став на колени и широко распахнув бурнус, он долго копается в песке.
Его поведение интригует нас. Но вот он как будто что-то нашел. Издавая веселые гортанные звуки, он возвращается, держа в руке крошечную серую ящерицу. Это лишь жалкое подобие наших грациозных, юрких ящериц. Она худа, сморщена и кажется высохшей. Но все же ее вид развлекает людей. Ящерица переходит из рук в руки, и каждый казак делает по поводу нее какое-нибудь замечание. Гамалий спешивает сотню, и мы идем, ведя коней в поводу. В этот момент второй проводник, видимо завидуя успеху первого, в свою очередь роется в песке и долго гоняется за каким-то невидимым нам существом. Аветис Аршакович спрашивает араба о предмете его охоты.
– Джербоа! – кричит араб.
Оказывается, в этих мертвых песках кроме плюгавой ящерицы обитает еще одно живое существо – полевая крыса джербоа, неизвестно чем питающаяся.
Видя мое изумление, Аветис Аршакович снисходительно посмеивается:
– А вы полагали, что пустыня действительно необитаема? Да тут водится пропасть всякой твари: змей, скорпионов, тарантулов и других гадов. В этих песках для них сущий рай. А порой здесь можно встретить и стадо джейранов. Они ведь пробегают за сутки верст по сто, а инстинкт помогает им найти воду. Вас вот ужасает пустыня, а кочевые арабы ее не променяют ни на какую другую землю.
Я окидываю взором безнадежно унылую равнину. Мой собеседник, вероятно, прав, но я лично не могу понять, за что можно любить это дышащее смертью пекло.
Только что лишились двух коней. Они повалились на песок, и никакие понукания и удары не в состоянии заставить их подняться. Больно смотреть в их измученные, полные тоски глаза. Ехавшие на них казаки молчат, но по их лицам видно, как тяжело переживают они утрату. Остановили сотню, расседлали лежащих коней, посадили обоих казаков на заручных и вновь двинулись в путь.
– Если не подохнут или не загрызут шакалы, наши арабы захватят их на обратном пути, – говорит Аветис.
Действительно, проводники долго еще оборачиваются и поглядывают на темнеющие на дороге черные бугры, о чем-то переговариваясь между собою.
– Вы даже не представляете себе, как арабы любят и ценят лошадей, – обращаясь ко мне, говорит Аветис. – Привязанностью к этому благородному животному охвачены решительно все: и простой народ, и адтаунд, то есть благородные по своему рождению люди…
– Просто говоря, правители и военачальники кланов, – вмешивается Гамалий.
– Да, но и простой народ, и даже женщины, дети. Недаром арабские поэты воспевают лошадей и, когда хотят похвалить своих возлюбленных, говорят: «Верна, как конь», «Глаза как у кровного жеребенка».
– За такую любовь я от души желаю, чтобы, возвращаясь обратно, эти два молодца забрали себе наших брошенных коней, – говорит Гамалий.