Это еще кто такой громкий распоряжается в ее смену?
Машка, еще раз проверив маску и шапочку, выходит в коридор.
И сдерживает тяжкий вздох, увидев у кабинета первичного приема нескольких здоровяков в приметном камуфляже.
Опять…
Это не судьба, это просто день такой…
И глупое стечение обстоятельств.
С какой стати именно Восьмое марта выбрали несколько компаний, чтоб провести масштабные мероприятия, Машке до сих пор непонятно. И как им это разрешили власти, тоже. Хотя, с этим-то как раз яснее ясного. Коррупция, матушка, куда ж без нее…
Но в любом случае, кем надо быть, чтоб одновременно разрешить проведение хоккейного матча, концерта популярной группы и фестиваля автозвука? И все это в их не самом большом городе, в женский праздник, когда все развлекательные заведения переполнены веселыми женщинами, жаждущими любви? Да они сами по себе – оружие массового поражения, а тут еще и отягчающие обстоятельства в виде массовых скоплений мужиков… Ну, и мартовский гололед никто не отменял, естественно.
Так что с утра плотненько пошли сломанные ноги, руки, растяжения, ушибы и сотрясения, а вот после обеда и к вечеру ближе повалили болельщики, зрители, фанаты, празднующие женщины и полиция.
Последних прямо ненормально много было, Машка весь вечер в легком удивлении провела.
И вот сейчас, ночью, вроде уже основной поток прошел, теперь только ждать перепивших, перегулявших, и колото-резаные, конечно, потому что женщины любят, когда за них сражаются.
И надо же, опять полиция! Или не полиция?
Машка подходит ближе, щурясь на знаки отличия на пестрой форме мужчин, но понять ничего толком не может. Не ОМОн, не Альфа… Что-то еще, странное. Ну, да и Бог с ними.
Главное, осмотреть пострадавшего. А перед этим унять крикливого.
Этот самый крикливый, скорее не крикливый, а просто очень громкий, привыкший командовать, жестко строит бледную Леночку, требуя немедленного осмотра своего бойца, причем, не рядовым травматологом, а ведущим, и оказания помощи по всем фронтам, иначе тут будет сейчас очень громко!
– Здесь и без того чересчур громко, – вклинивается Машка в разговор, не скрывая агрессии, потому что Леночка, буквально месяц назад пришедшая на практику из медучилища, того и гляди грохнется в обморок. А это никуда не годится. Леночка – ее, Машкина, подчиненная, ей ее и кошмарить! – Будьте добры, смените уровень децибел. Здесь больница, а не плац.
В коридоре наступает мертвенная тишина, а все присутствующие, словно по команде, поворачиваются к ней. И лица у них такие, что, будь Машка попугливее, то уже отступила бы на шаг назад.
Но Машка только вскидывает подбородок, осматривая по очереди всех военных и особенно того самого, громкого.
И замирает, не моргая… И ощущает, как сердце, пару раз предупредительно стукнув, падает к пяткам.
Потому что на нее смотрит Сашка Светлов.
Повзрослевший, заматеревший какой-то, приобретший к своему немалому росту еще и серьезную весовую, похоже… Или это форма так прибавляет размер?
Небритый, грозно хмурящий брови, с жесткой линией губ… Но это именно он, Сашка.
Тот самый, что в двенадцать лет провожал плачущую Машку до дома и подарил малиновый блеск для губ, так и не попавший в ее руки… Тот самый, что в Машкины двадцать спас от грабителей, а потом так долго и сладко любил ее в съемной халупе, на матрасе, брошенном на пол… Тот самый, чьи глаза, руки и хриплый, восхищенный шепот она иногда видела во сне.
Не часто, нет…
Все же, жизнь в Москве, учеба, интернатура… Это не позволяло грустить, хандрить и рефлексировать.
Так что та ночь вскоре превратилась во что-то эфемерное, сладко екающее внутри при воспоминании. Было в ее жизни, и хорошо…
Хоть что-то хорошее было.
Вернувшись обратно в родной город, чтоб ухаживать за получившей травму матерью, Машка даже не думала о том, что может встретить своего бывшего одноклассника, хотя, на удивление, многих встречала… Из своей старой школы, той самой, откуда перевелась в двенадцать лет.
При встрече не здоровалась, конечно, потому что не сразу узнавала, а потом, когда приходило понимание, с кем пересеклась взглядами на улице, как-то уже поздновато было. А с теми, кого сразу узнавала, не хотелось здороваться и разговаривать.
Например, с бывшей закадычной подружкой Анькой, так жестко подставившей ее тогда, Восьмого марта.
Машка ее, кстати, тоже не узнала бы, если б не пришлось на остановке рядом простоять минут двадцать. И лицо, показавшееся знакомым, выделилось из толпы.
Анька превратилась в неопрятную полнотелую женщину. Вот уж кому не дашь ее двадцать четыре! Она, стоя в двух шагах от Машки, похмелялась ягуаром и выглядела так, словно ее долго-долго возили по асфальту головой.