«Кормить будешь?» — только и спросил дядя Илья. Два дня в ожидании теплохода мы провели с дядей Ильей на берегу, слушая его россказни. Как управлялся он с бакенами, одному богу известно. Но подкатил дядя Илья к теплоходу лихо!
Летом 1943 года нарком электростанций Жимерин вызвал меня в Москву и предложил переехать в столицу. Он оказался моим болельщиком, и с этого началась наша дружба с Дмитрием Георгиевичем. Прямой, подтянутый, требовательный, организованный — многому я у него учился. Главная его сила, конечно, в поиске решения — администратор высокого таланта. Относился он ко мне трогательно. Жимерин помог мне в достижении трудной цели.
Тогда я уже подумывал о матче с чемпионом США Решевским. В войне был перелом (когда я в первый раз был в кабинете наркома, ему позвонили и сообщили об успешном сражении на Курской дуге — с каким напряжением и радостью получали тогда вести с фронта). Надо было обеспечить безусловное право на матч с чемпионом мира. Алехин тогда выступал в турнирах в оккупированной немцами Европе. А что, если он будет отлынивать от матча со мной?
Керес после матч-турнира сорок первого года не имел особых прав, бедного Капы уже не было на свете (зимним утром 1942 года, когда я шел на работу, один рабочий остановил меня и горестно сказал: «Слышали радио? Капабланка умер...» Велика была популярность кубинца); Файн не был чемпионом США, значит, оставалось победить в матче Решевского...
Решил воспользоваться пребыванием в Москве и позондировать почву. Звоню Б. Подцеробу — два месяца мы учились вместе с Борисом Федоровичем в Ленинградском университете. Был он приятелем Славы Рагозина, сам неплохо играл в шахматы, имел первый разряд. Он много играл по переписке и впоследствии был участником полуфинала чемпионата страны (по переписке). Хорошее знание французского, широкий кругозор, отличная общая подготовка, талант и симпатичная внешность обеспечили его продвижение по дипломатической службе. Подцероб был начальником секретариата Наркоминдела.
— Дело сложное, — говорит Борис Федорович. — Попробуйте обратиться к Литвинову, он сейчас в Москве (Литвинов был тогда послом в Вашингтоне).
Максим Максимович принял меня в служебном кабинете (НКИД помещался на площади Воровского). Встретил он запросто, как старого знакомого.
Я был ошеломлен: наслышался о его подпольной, опасной работе до революции, о его проницательности и энергии, об его энциклопедичности, о твердом (если не упрямом) характере. А это был среднего роста, несколько расплывшийся человек, с мягкими чертами лица; говорил нараспев — поистине разрыв формы и содержания!
— Я, как посол, конечно, за, — сказал Литвинов и улыбнулся, — всегда поддержу ваше соревнование с Ре-шевским, но сам это не могу решить!
Стало ясно: дело безнадежное.
Осенью 1943 года попросился я в чемпионат Москвы для тренировки: со скрипом, но получил приглашение сыграть вне конкурса. Турнир продолжался весь декабрь. Смыслову я проиграл, но в итоге занял первое место. К сожалению, тогда текст партий я уже не переписывал, а бланки с записями были утеряны организаторами — так несколько интереснейших партий пропало без вести.
Во время турнира получаю приглашение на обед к Б. С. Вайнштейну (однофамильцу моего друга С. О. Вайнштейна, которого уже не было в живых), председателю Всесоюзной шахматной секции. Встречаю там Н. М. Зубарева, он сменил Снегирева на посту заведующего шахматным отделом Комитета физкультуры. Был я настороже, догадывался, что речь пойдет о матче с Алехиным.
Обед по тому времени отличный: домашние котлеты, вино. Котлеты съел, от вина отказался. Затем началось... Алехин — политический враг, играть с ним нельзя, надо лишить его звания чемпиона, советский чемпион обязан выполнить свой гражданский долг и первым потребовать исключения Алехина из шахматной жизни. Нужно ли перечислять все эти демагогические домыслы? Говорил Вайнштейн, Зубарев поддакивал. Спокойно, резко и твердо высказываю свою точку зрения и откланиваюсь. (Ясно, что с таким председателем матча с Алехиным не сыграешь.)
К вопросу о встречах с Алехиным за шахматной доской можно было подойти с двух точек зрения. Однако все это обсуждалось еще в двадцатые годы и было принято, что, осуждая Алехина как человека, мы воздаем ему должное как шахматисту. Отказ от общения с шахматистом Алехиным не мог не нанести ущерба советским шахматам. Именно поэтому я играл вместе с ним в турнире в Ноттингеме и АВРО-турнире. Решение правительства в 1939 году об организации матча Алехин —• Ботвинник окончательно положило конец всей этой полемике.