Слово берет Михайлов. Он говорит о политическом значении матча и ставит задачу — разгромить американцев с еще большим счетом, чем в радиоматче в 1945 году...
Оглядываюсь на своих коллег: кто изумлен, кто бледен от страха. Нет, молчать нельзя, а то еще с такими установками матч проиграем. Вежливо, мягко, но четко высказываю мнение, что стремиться надо к результату 15:5, то есть каждый должен постараться одну партию выиграть, а другую свести вничью.
Воцарилось напряженное молчание. «Кто хочет еще выступить?» Тишина. Чувствуется — Михайлов недоволен. Он уходит, за ним и Романов. Сразу начинается галдеж!
Первый день мы выиграли 7:3 (я спас тяжелую партию против Решевского). Наступил второй тур.
Что делается на других досках — не знаю, партия очень напряженная. Сначала черными добиваюсь во французской защите выигранной позиции — удалось провести весьма тонкий план. Затем все преимущество растерял, у меня уже похуже, надвинулся цейтнот. Ре-шевский делает очередной ход и забывает нажать кнопочку часов. Как быть? В турнирной партии я, не задумываясь, напомнил бы партнеру о часах — так я и поступил в партии с Боголюбовым в Ноттингеме. Но ведь это командная встреча! Сижу и спокойно думаю. Решевский смотрит на меня с удивлением; почему я не тороплюсь с ходом, времени у меня мало? Случайно посмотрел он на свои часы, все понял, подскочил как ужаленный, хлопнул с треском по кнопке часов, но в последовавшей цейтнотной спешке потерял качество.
Выигрыш, правда, сомнителен, но записал я очень хитрый ход, блокирующий проходную пешку противника и препятствующий размену единственной пешки черных. Утром дома нахожу четкий план выигрыша. Звонят приятели, говорят, что общее мнение — ничья будет. Керес (он уже выиграл у Файна указал за Решевского правильный план (ясно стало, что мой ход они не видят). Звонит Романов: «Что, Михаил, выиграешь?» В особо важных случаях он переходил на «ты». «Работаю, Николай Николаевич...»
На доигрывании все просто. Решевский не понял эндшпиля. Только мы закончили игру, кто-то сжимает меня в объятиях: Романов! Оказывается, эта партия определила в нашу пользу результат и второго дня игры (5’/2 :4’/2).
На следующий день утром на Георгиевской площади в ВОКСе собрались сильнейшие шахматисты мира — Эйве, Решевский, Керес, Смыслов и Ботвинник. Файн уже улетел, он торопился на родину, но оставил формальную доверенность Решевскому. Присутствуют Романов, председатель ВОКСа Кеменов, руководит совещанием А. В. Караганов. В. С. Кеменов приглашает своего переводчика (скромного, немолодого, уже лысоватого мужчину, небрежно одетого), который, несомненно, сыграл важную роль в наших переговорах — обсуждали мы, как определить нового чемпиона.
Возражений против матч-турнира шести в принципе не было. Как только это выяснилось, я положил на стол давно подготовленный и во всех тонкостях продуманный проект «соглашения шести» о матч-турнире на первенство мира; предложил его обсудить и подписать.
Здесь началось... И пришлось же поработать нашему переводчику: минут пять он переспрашивал нас, входил в курс дела. Затем освоился, понял, что каждый отстаивает, стал переводить синхронно. Затем он стал копировать наши интонации, вместе с нами кричал, сердился, был подчеркнуто вежлив... Такого переводчика никогда более я не встречал — настоящий артист!
Эйве и Решевский и слышать не хотели о соглашении, они даже не интересовались его содержанием. Они явно хотели оставить вопрос открытым. Догадаться о том, что они сговорились, и за счет советски^ шахматистов, — было нетрудно. Это и подтвердилось впоследствии. Надо было действовать решительно. «Если соглашение не будет рассмотрено и подписано сегодня, — говорю я в унисон с переводчиком, — завтра я направлю открытое письмо шахматистам в мировую прессу, где расскажу, что произошло на нашем совещании...»
Романов делает мне большие глаза, Кеменов — какие-то знаки. «Что это, угрозы?» — взвизгнул Решевский вместе с переводчиком.
Но прагматик Эйве быстро смекнул, что произойдет, если Ботвинник письмо напишет! Спокойным тоном, как бы и не было никаких споров, он просит прочесть проект соглашения. Все прошло весьма мирно — проект был объективным. Только Решевский потребовал, чтобы по пятницам (после восхода звезды) и по субботам (до ее восхода) он был свободен от игры.
«Позвольте, но ведь раньше вы играли в эти дни?»
«Да, но я и потерял отца — бог меня наказал...»
Против таких аргументов спорить было невозможно, и все согласились. Половина соревнования должна быть в Гааге, другая — в Москве. Каждый с каждым играет по четыре партии, всего двадцать туров. Соглашение будет подписано вечером во время приема в ВОКСе по случаю закрытия матча.