Поезд трогается, иду в вагон-ресторан. Расстроенный Эйве сидит за столиком. Рассказываю, что все в порядке, доктор долго жмет руку. «А могу я быть уверенным, что в ваших тетрадях ничего нет, что могло бы нанести вред Советскому государству?» Эйве торжественно в знак клятвы поднимает два пальца...
«А разве ваши варианты не направлены против советских шахматистов?» Общий смех. Да, теперь проведение московской половины матч-турнира обеспечено! Можно идти на боковую.
После переезда несколько дней отдыха. Гуляю утром по 1-й Мещанской (ныне Проспект Мира) с дочкой. Прихожу домой, звонок из комитета: «Немедленно поезжайте в ЦК партии. Вас там ждут...» Являюсь в ЦК; дежурный направляет в какой-то кабинет. В коридоре встречает пожилой, подтянутый мужчина: «Почему опаздываете?» — отрывисто, по-военному спрашивает он. Догадываюсь, что это новый председатель Комитета физкультуры генерал-полковник Аполлонов. Сидим в приемной. Минут через пятнадцать мимо нас в кабинет проходит Ворошилов (он тогда ведал по Совету Министров физкультурой — перед отъездом нашей делегации в Гаагу принимал шахматистов в Кремле). Вскоре позвали и нас. Попали мы в кабинет А. Жданова. Жданов ходит, остальные сидят. Чувствуется — обстановка напряженная.
«Хотели мы поговорить с вами о матч-турнире, — начал Жданов, — не думаете ли вы, что американец Решевский станет чемпионом мира?» (Оказывается, и на самом верху есть шахматные болельщики!)
Этот вопрос для меня не был неожиданным. Я догадывался, что до турнира определенные круги создавали мнение, что наиболее вероятным победителем будет Керес (а не Ботвинник) — в этом вопросе они попали пальцем в небо. Но как неприятно сознаваться в ошибке! И видимо, чтобы замутить воду, доказывали, что теперь может победить... Решевский!
После поражений, которые потерпел Керес в партиях со мной, он уже не котировался как будущий чемпион, вот и нашли нового «фаворита». Миша Черкес — председатель ленинградской шахматной секции — накануне рассказывал мне, что по возвращении из Гааги гроссмейстер Бондаревский, выступая на физкультурном активе Ленинграда, объяснял, что Керес, де-мол, в неудачной спортивной форме, Ботвиннику просто «везет», а вот Решевский — подлинный талант; у Ботвинника сейчас очков больше, чем у Решевского, но у американца таланту больше, а это самое важное — оно и должно сказаться в московской половине матч-турнира... Конечно, можно понять те чувства, что одолевали секунданта Кереса после событий в Гааге, но, видимо, эти «теории» и преподносились как авторитетное мнение специалистов.
«Решевский может стать чемпионом, — здесь я сделал паузу, все застыли, Жданов перестал ходить, — но это будет означать, что сейчас на земном шаре нет сильных шахматистов». Атмосфера стала спокойней. «Почему же?» Объясняю, что Решевский, как говорили в старину, натуршпилер, это самобытный шахматист, но ограничен в понимании шахмат, недостаточно универсален; а главное, обладает органическим спортивным пороком — не умеет распределять время в течение партии, цейтноты вошли в систему...
Творческий путь Решевского был своеобразным. Шестилетний вундеркинд давал сеансы одновременной игры взрослым, затем он оставил шахматы до завершения образования, вновь вернулся к шахматам лишь в тридцатые годы. Довольно быстро он стал сильным гроссмейстером, регулярно побеждал в чемпионатах США, но международные успехи его не были выдающимися, видимо, из-за этих очевидных его недостатков и как шахматного художника, и как спортивного бойца.
Мои объяснения показались убедительными.
«Хорошо, — сказал в заключение Жданов, — мы ВАМ (на этом слове он сделал ударение) желаем победы...»
Стало ясно, что «теории» моих недоброжелателей отвергнуты. Я поблагодарил за доверие и ушел...
После этой беседы я не сразу разобрался в своих чувствах; потом все понял, и многое прояснилось... И пришел я в хорошее настроение — главное ведь состояло в том, что руководство партии высоко ценит шахматы и уделяет им внимание. Но разве шахматы этого не заслуживают?
Первая моя партия в Москве — с Эйве. В те годы любимым моим оружием был меранский вариант (в славянской защите) и за белых и за черных. Эйве также считал себя знатоком этого варианта. Но он не мог знать, конечно, что еще в 1941 году я нашел верный план игры в той системе, которую он случайно избрал в этой партии. Тогда же, в 1941 году, этот новый план был проверен в тренировочной партии с Рагозиным.
Играть было легко. Почувствовав опасность, Эйве принимает стандартное решение — играть на упрощения. Но на доске еще ферзи, а черный король застрял в центре! Централизованный белый конь приносится в жертву, зато белые тяжелые фигуры окружают верного короля. Эйве отдает ферзя, но и это не помогает. Вероятно, это лучшая моя партия, сыгранная в матч-турнире. Вторую партию выигрываю у Смыслова. У меня уже 8 очков из 10!