Было два свободных от игры дня, я попросил в Комитете физкультуры машину и поехал с дочкой на дачу. Довезли нас -только до Москвы-реки — началось половодье. Переправились на лодочке на левый берег, а дальше пешком.
В день игры рано утром узнаю, что пошел можайский лед (тогда еще не было плотины у Можайска) и Николина гора отрезана от Москвы. Прибежал на берег — красивое зрелище, ледоход — это сила! Пошел в дом отдыха «Сосны» звонить в Москву.
«Николай Николаевич, вы мне ноль не поставите?» Романов смеется (в это время он уже снова стал председателем комитета, Аполлонов ушел...): «Не поставим. Ведь вы уехали на дачу с нашего ведома...»
Идем с директором дома отдыха тов. Печуркиным к берегу. Чудо — река очистилась от льда: оказывается, у дачи Капицы образовался затор. Мигом была подана лодочка — успел лишь попросить директора позвонить Романову, чтобы не отменяли партию, и я даже перед игрой успел пообедать! Потом Романов рассказывал, что за мной хотели прислать маленький самолет, чтобы вывезти на «Большую землю».
Бронштейн ничего не знал о происшествии; я же после многочасового пребывания на свежем речном воздухе чувствовал себя отлично. Мой партнер на пятом часу игры опять напутал в равном эндшпиле, и доигрывание было простым делом.
В девятой партии произошел неприятный конфликт. После 41-го хода белых Бронштейн задумался и не заметил, как к нашему столику подошел арбитр К. Опоченский (Чехословакия); заметил Бронштейн судью лишь после его слов: «Прошу записать ход...»
Это было неприятно моему партнеру, так как он во время всего матча стремился к тому, чтобы ход записывал я. Расчет был простым — растренированный вообще и утомленный после пяти часов игры, в частности, Ботвинник долго будет обдумывать записанный ход, да и запишет скорей всего неудачный ход, затем последует мучительный ночной анализ, а при доигрывании еще останется мало времени до контроля... Практически это выглядит разумно, но из всех «правил» должны быть исключения!
Бронштейн сделал вид, что не расслышал арбитра, и сделал свой 41-й ход...
По шахматному кодексу это был так называемый «открытый» ход, записывать уже было нечего. Но Бронштейн расскандалился и требовал, чтобы ход записали белые. Опоченский растерялся и долго не принимал решения. Из зала неслись крики в мой адрес: «Позор!» — очевидно, это кричали коллеги моего противника по спортивному обществу (да, откровенно говоря, как всегда, зрители симпатизировали более молодому). Вопрос был решен после вмешательства Г. Штальберга (помощника арбитра). Он напомнил Опоченскому о правилах игры, и тот понял, что колебания неуместны.
Партии большей частью не были цельными: интересные замыслы нарушались техническими просчетами. После 17-й партии счет был 3: 3. В 18-й я висел на волоске — запиши Бронштейн верный ход (недаром он не любил записывать ход!), мне пришлось бы потерпеть четвертое поражение. Но белые избрали иной ход, и я использовал парадоксальную возможность для спасения, найденную после многочасового анализа. В 19-й партии мне опять удалось выиграть ничейный эндшпиль.
Но силы мои были на исходе. Снова два свободных от игры дня, и я решил выспаться на даче, спал даже в те часы, когда обычно происходила игра — типичное и опасное нарушение спортивного режима. 21-ю и 22-ю партии я проиграл без борьбы; счет стал 4 : 5 (не в мою пользу).
Теперь, если я не выигрывал 23-й партии белыми, то поражение в матче было неизбежным. Но партия развивалась для белых не очень благоприятно. Поворотный момент наступил после 35-го хода белых. У меня на часах оставалось минуты три, у Бронштейна — минут десять. Черные могут выиграть пешку, но в этом случае они остаются с двумя конями против двух слонов (в эндшпиле — опасно!). Бронштейн посмотрел на меня, на часы, в зал и... пошел на выигрыш пешки! В зале тут же раздались аплодисменты — это бывало каждый раз, когда Бронштейн что-то жертвовал или что-то выигрывал. Здесь мой партнер по моей радостной физиономии понял, что просчитался, махнул рукой в сторону зала (рукоплескания затихли), но было уже поздно — обдумывая свой 42-й ход, который нужно было запечатать в конверт, я мог пойти на выигрывающее продолжение.
Думал я минут двадцать и записал несильнейший ход... Лишь в 8 утра была найдена одна скрытая возможность (от волнения началось даже сердцебиение) — появилась надежда на успех
Бронштейн (опять-таки в эндшпиле) оказался не на высоте положения; после 15 ходов доигрывания его фигуры попали в цугцванг, и черные капитулировали; счет стал 5 : 5. Последняя, 24-я партия ничего не изменила; в тяжелой борьбе мне удалось отстоять чемпионский титул.