Дорога была ужасная, больше чем 20 километров в час мы не делали. Наконец Луга; и лишь в три часа ночи были в Ленинграде. После профилактики (дорогой чуть не «потеряли» генератор — держался на одном болте) и отдыха уже через Псков вернулись на Николину гору.
Иван Матвеевич работал и, естественно, водить «Победу» не мог. Посоветовал он обратиться к П. Рыжову — Петр Тихонович был уже на пенсии, ранее он был водителем служебной машины министра. П. Рыжов — небольшого роста, прямой, волосы с проседью, но все целы, рассудителен, работал водителем еще до первой мировой войны — охотно согласился. Машину он любил, всегда заранее говорил, какой профилактический ремонт надо делать. До 10 тысяч километров двигатель не насиловал, повороты брал осторожно, чтобы резину сохранить. На светофоры смотрел во вторую очередь, прежде всего обращал внимание на возможные препятствия. «Нарушишь правила, — объяснял он, — дело небольшое, а вот если столкнешься...»
Всю первую мировую войну был на фронте связным-мотоциклистом: «Знаете, что такое пакет — аллюр три креста? Не доставишь в срок — расстрел». Однажды зимой на фронте он в пути решил отдохнуть, оставил на дороге мотоцикл и заснул. Проезжавшие солдаты увидели мотоцикл, отвезли окоченевшее тело (вместе с мотоциклом) в ближайшую деревню. Выпил Петр Тихонович ведро чая и ожил!
В гражданскую был комиссаром, а затем командиром автороты. И там были приключения: рассказывал Петр Тихонович, как в польскую кампанию пришлось ему удирать (не при полном параде) через окно из одной избы, поляк вслед стрелял, но, слава богу, промахнулся...
Подружились мы с Петром Тихоновичем.
Летом 1957 года взяли щенка у соседей — отец был немецкая овчарка, но трусоват; мать — по кличке Фреда — помесь с дворнягой, но умница. Фреда регулярно приходила к нам кормить Волчка.
Волчок подрос, и любимым занятием Петра Тихоновича было бегать с ним наперегонки.
Вместе с Петром Тихоновичем готовились мы к матч-реваншу и вместе играли!
Дебюты были отработаны. Играть со Смысловым надо было с предельной осторожностью, особенно черными, анализировать — сил не жалеть, возможностей для победы не упускать. Приготовил я для Смыслова сюрприз — защиту Каро-Канн, любимое оружие Капабланки.
Эффект был потрясающим, первые три партии Смыслов проиграл, в том числе две белыми в защите Каро-Канн. Сыграли мы еще двадцать партий, которые даже закончились в пользу Смыслова (Ю’/г: 9*/2), но что толку?
Четвертая партия была отложена в проигранном конце с разноцветными слонами. Приехали мы с Петром Тихоновичем на дачу — он спать, я анализировать. Утром поднялась температура, но бюллетень брать нет смысла, партия все равно проиграна — пропускать игру по болезни можно всего трижды. Смыслов не разобрался в позиции, и в итоге — ничья.
Пока я доигрывал, Петр Тихонович обычно меня ждал, окруженный толпой болельщиков: «Как Ботвинник считает, чем кончится партия?» От Петра Тихоновича у меня тайн не было, он был человек строгих правил; на эти вопросы только пожимал плечами... Выхожу как-то после доигрывания, что-то «Победы» не видно — оказывается, ее окружили болельщики, берут у Петра Тихоновича «интервью», а он сидит за рулем и заперся в машине.
«Петр Тихонович, что же вы двери запираете?» — «Знаете, как напирают, смять могут, боишься, что машину опрокинут...»
Судьба матч-реванша была решена, но правильную спортивную тактику я нашел не сразу. Лишь после того, как проиграл пятую (в эндшпиле проглядел матовую угрозу) и отыграл очко в шестой, понял, что надо играть предельно осторожно, на ничью. Партнеру отыгрываться надо — он неизбежно потеряет самообладание и «полезет»; тогда — не зевать! С таким грозным противником, как Смыслов образца 1958 года, это была единственно возможная тактика.
До четырнадцатой партии я удерживал перевес в три очка. Потерпев в этой партии поражение, Смыслов отложил и пятнадцатую в проигранной позиции; перевес мог составить пять очков! Но случилось «чудо», на сей раз я был невнимателен в анализе, да, во время игры забыв о контроле, просрочил время... За два хода до контроля были разменены ферзи, и я получил спокойный, с очевидным преимуществом эндшпиль. В подсознании это ассоциировалось с тем, что будто контроль прошел — такое состояние бывает у мастера после контрольного хода.
Мой секундант Г. Гольдберг и арбитр Г. Штальберг очень волновались, предвидели просрочку времени, но что было делать? Они не имели права вмешиваться в ход борьбы. Со следующего матча Штальберг внес в регламент пункт о праве арбитра подсказать участнику (один раз), что контрольный ход еще не сделан!