(Но основная ошибка состояла в том, что не уехал анализировать на дачу. После ночного анализа на даче главная забота — завести двигатель. Петр Тихонович садился за руль и нажимал на стартер, я крутил ручкой — ночи еще были холодные. Покрутишь ручкой несколько минут, весь мокрый; думаешь только о том, чтобы ручку правильно держать, лишь бы палец не оторвало. Наконец завели — голова, которая после игры и ночного анализа была тяжелой, стала ясной! Можно ехать на доигрывание... Анализировал бы я 15-ю партию на даче — все было бы по-иному.)
Итак, снова перевес лишь в три очка. Оба мы устали, и в партиях появились малопонятные ошибки. Смыслов устал меньше и одно очко сумел отыграть.
Мой партнер нервничал во время матча. Так он требовал права пропустить игру по болезни четвертый раз — пришлось арбитру Штальбергу обращаться за разъяснениями к президенту. Один раз Смыслов не явился на доигрывание (когда позиция была проиграна), не явился он и на закрытие матча — единственный случай в истории шахмат.
Поражение Смыслова имело психологическую подоплеку — он недооценил своего опытного партнера.
Осенью в Мюнхене была очередная Олимпиада. Играли в старинном зале, очень красивом, но темном. Из-за близорукости я не играл, а мучился. Когда проиграл австрийцу Дюкштейну, то потребовал у директора Олимпиады г-на Шнейдера (потом он был президентом шахматного союза ФРГ) настольную лампу. Он привез лампу из своего дома в Нюрнберге, и я ожил. Мои товарищи по команде иронизировали по поводу моих «чрезмерных» требований, но, когда появилась лампа, я заметил, что советский участник (мой сосед по столу) незаметно старался ее придвинуть поближе к своей доске... .
Странная моя судьба. Когда Фишер требует неестественно сильного освещения всего зала (несомненно, в этом скрыта какая-то странность), инженеры-специалисты проверяют освещенность и все восторгаются чемпионом, отстаивающим свои права на хорошие творческие условия. Над моими же скромными и естественными просьбами всегда посмеивались...
И в Мюнхене советская команда завоевала золотые медали.
Был на Олимпиаде неприятный инцидент. Известно, что по субботам Решевский (США) из религиозных соображений не играет. Американцы обратились с просьбой, чтобы и я не играл в матче СССР — США («для равновесия»). Я отказался наотрез, несмотря на давление, которое оказывалось на меня со стороны руководителя делегации Д. Постникова и капитана А. Котова. Они, де-мол, боялись угроз американцев, что те прекратят игру на Олимпиаде и уедут домой. Когда мы спорили (это было в холле гостиницы «Метрополь»), невдалеке сидел президент шахматистов ФРГ Э. Дене. «Что вы боитесь, что американцы уедут, этого Дене должен бояться, посоветуйтесь с ним», — говорю я своему начальству.
«Если американцы хотят уехать — пусть едут», — равнодушным тоном произнес немец. Конечно, я участвовал в матче с командой США1
Когда ходили мы по Мюнхену, нередко прохожие, услышав русскую речь, приветливо нас останавливали: «Вы из Москвы? Я был в России в плену; не знаете ли вы майора Иванова — он был нашим начальником в лагере?..» Повар в отеле известил нас, что приготовит «русский» обед. Был подан замечательный борщ с большим куском отварного мяса. Все сыты, но по привычке сидят и ждут второго — не несут. Так кормили немцев-военнопленных!
Годом раньше в Москве была делегация немецких электротехнических фирм. Г-н Кнопп, один из директоров фирмы Сименс-Шуккерт, пригласил меня в Эрланген, выступить в шахматном клубе «Сименс». Договорились, что после Олимпиады я к ним приеду.
В середине Олимпиады г-н Кнопп объявился, согласовали день сеанса. «Гонорар?» — «С коллег не беру».
Потом Флор (мы вместе были в Эрлангене) сообщил, что Кнопп приготовил для меня «маленькое радио». Ну и намучился я с ним в самолете. Возвращался я в Москву через Голландию (там мы с Флором давали сеансы). Хорошо, советник посольства ехал в Москву из Гааги поездом и прихватил с собой радиоприемник... Вес маленького радио за 10 кило, а размеры (там же был и проигрыватель!)...
Показали мне в Эрлангене химическую лабораторию, где отрабатывали технологию получения кремния со строго заданным составом примесей — в этом случае можно получать кремний с наперед заданными характеристиками для полупроводниковых приборов. Тогда я ничего не понял; понял лишь несколько лет спустя, когда по работе столкнулся с этой проблемой, по достоинству оценил успехи фирмы.
Я впервые тогда гастролировал по Голландии. Рабочие и крестьяне, священники и школьники, банкиры и профессора — многие в Голландии увлекаются шахматами. Выступать перед такой массовой аудиторией всегда приятно. Довелось мне тогда участвовать в одной телевизионной передаче, посвященной роли ЭВМ (пригласил Эйве). Перед выступлением меня побрили, загримировали и привели в зал. Были там математики и шахматисты, поэты и психологи — представители многих специальностей. (Если не ошибаюсь, был и знаменитый де Гроот, автор толстой книги о мышлении шахматных мастеров, все кибернетики ссылаются на его труд.) Познакомился я с одним молодым поэтом. «Маяковского читали?» — спрашиваю. «Да, конечно, но очень нравится мне Хлебников».