Соня сидела на скамеечке в черном шерстяном платье, с белым фуляровым платком на плечах. Я хотел ее обнять, но она капризно увернулась.
-- Где был?
-- В депо.
-- Неправда, неправда, ты приехал в 10 часов, а теперь уже больше полуночи, я спрашивала по телефону.
-- Да пока дров набрал, а потом еще нужно было осмотреть подшипники...
-- Не знаю я никаких подшипников, а вот лучше скажи, отчего от тебя духами пахнет.
-- Какими там духами, это у меня мыло -- альпийская роза. Не мог же я прийти к тебе неумытым.
-- Ну, смотри, а в другой раз не поверю.
Я снова обнял Соню за талию и на свой горячий поцелуй в ответ получил целых два, еще более горячих.
-- Погоди, я тебя укутаю своим платком, -- сказала она. -- Ну, вот, так будет теплее. Теперь хорошо?
Мне, действительно, было хорошо. И десятки тысяч окружавших нас мертвецов не портили настроения. И даже не казалась страшной печальная история Лизы, которая умерла, потому что умела любить так же крепко и так же ревниво, как любили и мы с Соней друг друга. За большой часовней на только что зацветшей вишне пел соловей. Откуда-то, со свежей могилы, тянуло гиацинтами.
Мы говорили о том, как через 2 года, когда я окончу институт и сделаюсь инженером, мы поженимся, где будем жить, и какие у нас будут дети.
Незаметно небо стало перламутровым. Померкли вокруг лампадки, отчетливо выступило посреди далекого лилового города огромное красное здание университета и засиял золотой купол на колокольне Софийского собора.
Расстались нежно в 5-м часу утра.
В депо я осмотрел свой К. Г. 46 и с радостью увидел, что к его ремонту еще и не приступали. Значит, можно было долго и безмятежно выспаться, кажется, в первый раз за целую неделю.
Весь май мы с Соней были счастливы. Она ревновала слегка. Но в июне профессор Кох сначала запьянствовал, а потом заболел. Меня временно перевели на другой паровоз и на другой участок. С Соней можно было только переписываться. Ей все казалось, что этот перевод случился по моему желанию.
Зато в ночь под праздник Петра и Павла мы с профессором Кохом снова выехали по направлению к милому К., да еще с поездом No 12, который вез ягоды и всякий другой скоропортящийся груз. На станциях мы останавливались только на 5 или 10 минут.
Никогда еще не казался мне таким прекрасным рассвет, когда мы подъезжали к оборотному депо. И никогда еще Соня не была такой нежной и милой, как в это утро.
Она принадлежала к числу тех несчастных натур, которые, чем больше любят, тем больше ревнуют. Но в июле мне пришлось выслушать не мало нелепых обвинений и подозрений.
Вскоре, после одного из таких разговоров, я получил от нее следующее письмо:
"Не думай, Андрюшка, что я ничего не понимаю, это ничего, что ты образованный, а я необразованная, а вот тебе честное слово, что, если ты во вторник приедешь 26-м номером и через час не будешь, возле той березы, которую свалило бурей, то я, прямо оттуда, отправляюсь в лагери к вольноопределяющемуся Гусакову. Он уже давно меня любит и с ним поеду в город, прямо в ресторан".
Я только пожал плечами и спрятал письмо в карман.
При помощи всяких хитростей и даже нескольких бутылок настоящего английского эля в буфете первого класса я добился от помощника начальника депо того, что наш К. Г. 46 был назначен во вторник под поезд No 26, отходивший в 11 час. 20 мин. дня. В К. мы должны были прибыть в 7 час. 40 мин. вечера.
Стояла невероятная жара. Я изо всех сил старался, чтобы стрелка на манометре не падала, и не жалел дров. Вся блуза на мне от пота была мокрая, но в чемоданчике я вез чистую сорочку и новенькую летнюю тужурку с блестящими цифрами на плечевых знаках.
За станцией М. начался уклон. Был уже шестой час и солнце грело легче. Мы летели, как сумасшедшие. Профессор Кох закрыл регулятор. Ложка изо всех сил крутил ручной тормоз, но 48 груженых вагонов пихали нас с дьявольской силой вперед и вперед.
Вдруг я почувствовал, что моему затылку и спине снова стало необычайно жарко. Оглянулся и замер от ужаса. Весь тендер пылал. Соскочить или остановить поезд нечего было и думать.
-- Разбрасывай дрова, чего смотришь! -- гаркнул у меня над ухом голос профессора Коха, -- всегда вежливого Коха, который не называл меня иначе, как по имени и отчеству.
Когда, как и почему могли вспыхнуть дрова, я не понимал, и с голыми руками бросился на тендер. От скорости тяга получилась ужасная. Все кругом гудело и трещало. К счастью, дым и пламя тянулись против хода поезда, назад, к первому вагону.
У меня чуть не вытекли глаза, обгорела почти вся голова и блуза. Руки покрылись волдырями. Вода из шланга не помогала. Как мы остановились и при помощи кондукторов отцепили паровоз, и разбросали дрова, -- не помню.