Увидь такого Лешу соседка Надя, то тут же бы изошлась рассуждениями вроде таких: как она могла минутой ранее в Алексее видеть умного человека. А потом с видом человека, знавшего о жизни и о людях всё еще и подвела бы итог – хотя можно было и сразу догадаться, какой умный человек в его-то возрасте так наивнейше будет смотреть на мать, будто в ожидании чуда. Да уж и что тут говорить и работа у него была не та и жил совсем не так. Вот и всё!
А если бы Рита сейчас взглянула на Лешу, то с усилием принялась бы его жалеть и сострадать ему. А еще непременно нашла бы место между состраданием и жалостью и повосхищалась бы Лешиным добрым и неимоверно терпеливым характером. Вот он какой замечательный и даже нисколечко не сердиться на мать, что оставила его с больным дедом, хоронить которого Леше пришлось без ее участия.
– Мам… – начал Леша и затих. В его голове засуетилось бесчисленное количество вопросом и он никак не знал, с чего ему лучше всего стоит начать, – мама, объясни! – наконец, требовательно, но по-детски наивно выкрикнул он и слегка отпрянул назад.
Ульяна же, как сидела с невозмутимым, спокойным видом, так и продолжала сидеть. На нее будто бы совсем никак не действовало возбужденное, растерянное состояние сына. А вот Леша наоборот неосознанно, но все больше заводился от не наигранного Ульяниного спокойствия.
Его настолько захватил неожиданный и с трудом осмысляемый приход матери, что он напрочь позабыл про все остальное на свете. Он даже потерял из мыслей Нину. А ведь всю дорогу домой только она и была в его мыслях и только совсем чуть-чуть, назойливым, но совершенно не страшным и безобидным насекомым, была еще и работа, на которую он должен вскоре отправиться.
Леша, порываясь вскочить с места и всячески себя одергивая и останавливая, лишаясь крох терпения ждал ответа.
И наконец уголки губ Ульяны приподнялись, глаза посерьезнели, но доброта продолжала из них лучиться, и это самую малость успокаивало Лешу. И она заговорила.
– Пока просто выслушай меня.
Леша вздрогнул в попытке возразить. Он вдруг почувствовал себя обманутым, но вовремя остановился и Ульяна продолжила.
– За то время, что меня не было…
– Тебя не было больше года, – терпение и невспыльчивость, которыми Леша обладал, покидали его.
– Леш, как ты изменился.
Леша, закрыв глаза, лишь тяжело вздохнул. Каким-то чудом, что подсказало Ульяне дальше не развивать тему, она перешла к своему рассказу.
– Начну с того, что я сейчас живу в новой семье, – Леша прищурился, будто резко стал плохо видеть вдаль, будто все, что уходило от него к горизонту вдруг затуманилось и потеряло свои четкие очертания, – с ними я познакомилась чисто случайно. Как-то вышла из магазина, а у мусорного бочка стояла девочка лет шести и тихо, но с таким отчаянием… Леш, ты бы видел ее!.. С таким отчаянием на лице плакала. Рядом с ней никого не было. А она стояла и просто плакала. Мне тогда так тоскливо сделалось от одного только взгляда на нее, так жалко ее стало. Я была готова встать рядышком с ней и тоже заплакать, – все с каким-то начинающим пугать Лешу спокойствием, которым от нее буквально веяло, рассказывала она, – Я не поняла, как решилась и осторожно подошла к ней. На улице вечерело и ручки у нее, у девочки, оказались такими холодными, когда я взяла их в свои руки. Она на меня тогда так посмотрела… А всё лицо в слезах.
Леше с замедлением и всё скакой-тодиковатостью представлялось то, о чем ему сейчас рассказывала мать. Он и ее-то в сей картине представлял то ту, которая была до своего исчезновения– похудевшую и безрадостную, то ту, которая сидела перед ним сейчас – похорошевшую, но как-будто чужую, и получались вообще безумные и невозможные картины.