– Мам, извини, но какая еще девочка? Ты сейчас о чем вообще?
– Лешка, – как-то укоризненно и с выражением полного правом так говорить на лице, произнесла она, – если бы ты меня хотя бы послушал. Ты же совсем меня не слушаешь! Ты давно уже меня не слушаешь. Как только стал подрастать, так и перестал слушаться меня. Хотя, я тебе совсем не чужой человек… – и она как бы приостановила себя, обиделась на пару секунд и продолжила сидеть молча с отрешенным видом.
– Мама!.. – тут же сокрушенно произнес Леша. Она опять, подумал он, только и делает, что слушает себя и говорит же сама с собою. И это же она, а не он пропадала неизвестно где, а теперь, когда только все начинало как-то улаживаться и налаживаться после смерти деда, явилась. Явилась и опять же пытается в чем-то обвинить Лешу. А в чем? В придуманном ею эгоизме что ли?..
– Что?! – вдруг став более эмоциональной и заиграв мимикой, вопросила Ульяна.
– Ничего, – усиленно потерев ладонью лоб, сдержанно ответил Леша, – я тебя слушаю.
– Эх, Лешка!.. – как-то безнадежно вздохнула Ульяна и продолжиладальше. Леша жекак ни старался спокойно и адекватно воспринимать всю информацию, что ему сейчас преподносила мать, ясно ощущал, что на него, как на непутевого и безнадежного, махнули рукой. А какого слышать такие вещи от человека, который мало того, что твоя мама, которую любишь и которой хочешь верить и доверять, а самое главное, от которого совершенно не ждешь таких поступков, просто морально не готов, что вот так, как только что вышло вообще могло произойти.И Леша уловил всё совершенно правильно, он абсолютно точно понял свою мать.
А несколькими часами позже, когда Ульяна уже ушла, до него добралось еще и следующее, что омрачило его и навсегда осело у него где-то внутри – до своего исчезновения в чем бы его не винила мать, это был лишь такой ее способ общения, слова не несли никакого в сущности смысла, а сегодня она четко понимала что и кому говорит и совсем не старалась как-то завуалировать свои не радужные убеждения.
Леша ощутил волну детской искренней обиды. И отведя на несколько секунд в сторону глаза, заставил себя никак не выказывать свои чувства матери. А как только он поднял голову, Ульяна продолжила рассказ с того места, где остановилась, совсем не поняв, что у ее сына сейчас произошла настоящая буря в душе.
– Я все пыталась от нее добиться, чего она здесь стоит. Потерялась или может быть ее кто обидел. Но она только смотрела на меня, будто я сама должна была обо всем догадаться и утешить ее.
Тогда на улице действительно еще не успело толком пахнуть весной и только февраль подошел к своему завершению, но безгранично промозглая и ветреная погода захватила город. Было так серо и сыро кругом, что временами становилось до невероятности неприятно только от мысли, что предстоит выходить на улицу. Казалось, что сырая мгла и грязный снег под ногами утянут тебя в свое полное пессимизма и отрешенности от света царство, где никогда не бывает уюта и тепла. Такое по-настоящему опустошающее, гнетущее ощущение. Но возникало оно в основном только у тех, кто маялся от безделья, был в действительности чем-то омрачен или же страдал каким-нибудь психическим расстройством.
Ульяна вышла из магазинаи ее занятое неясной пустотой и мутными думами сердце дрогнуло. И как такое бывает, она еще сама ничего не понимала, но уже попала под влияние вдруг создавшихся обстоятельств.
Доброта и приложенная к ней мягкость, податливость людям и обстоятельствам, двигали Ульяной на протяжении всей ее жизни. Всё ее счастье и все ее беды имели общее начало. Что-то было сладким плодом ее доброты, а что-то печальным результатом ее мягкости. К слову, ее фанатичное быстрое решение продать дачу являлось приступом отчаяния, которое было вызвано Ульяниной слабохарактерностью, а не поступком волевого человека.
Ульяна, молча, смотрела на девочку. Та была одета в осеннюю ветровку, что была ей велика, в розовую шапочку, что наоборот смотрелась игрушечной, кукольной и явно была давно не стирана, посерела от времени, на ногах были обуты сильно поношенные, но крепкие, не рваные, лишь обтертые на носах и по бокам войлочные сапоги, на несколько размеров больше, настоящего размера девочки, что невольно бросалось в глаза. Из-под шапчонки, свисая темными смоляными прядями свисали густые свалявшиеся волосы. По девочке было видно, что ее родители были не русские, может таджики или узбеки. Ульяна была уверена, что девочка ее не понимает. Несколько вопросов, и все будто внекуда. Но со странным упорством Ульяна осторожно подошла к ребенку и еще раз, но, не надеясь на ответ, спросила: