– Кто же тебя обидел такую хорошенькую?
Девочка была смуглая и симпатичная, но до читаемого в глазах отчаяния несчастная. И, что стало большим для Ульяны удивлением, она вдруг заговорила. Заговорила удивительно четко и правильно выговаривая слова на чистом русском языке. Всхлипывая от слез и вздрагивая от холода, чувствовалось, что она сильно промерзла, девочка разборчиво произносила слова.
– Меня никто не обижал. Я сама.
На Ульяну девочка перестала смотреть.
– Что?.. Что ты сама? – все больше наклонялась Ульяна к ребенку.
То, что девочка пошла на контакт, обнадежило Ульяну и вызвало на ее лице блуждающую улыбку мимолетной радости, сиюминутного удовлетворения.
– Я сама ушла из дома! – девочка исподлобья бросила недоброжелательный, но, в то же время, просящий о помощи взгляд.
– Почему? Как это ты сама ушла из дома? А родители? Мама?..
– У меня есть только папа. Но он на работе, а я одна! Я всё время одна! – и девочка, на минуту переставшая плакать, собралась было зарыдать с новыми силами.
– Не надо, не надо!.. Подожди!.. – суетливо запричитала Ульяна, теребя пакет с батоном и банкой консервов в руках. Пакет ей мешался, и она не знала, куда его деть.
Девочка не ожидавшая, что ее так рьяно и как-то по-доброму начнут отговаривать, замешкалась и, всхлипнув, застыла с растерянным лицом. Ее темные глаза безотрывно, не моргая, смотрели на Ульяну. В свои шесть лет, казалось, она пыталась понять для себя, словно совершенно взрослый человек, что нужно этой взрослой вовсе не знакомой тетеньке от нее. Пыталась угадать – что-то человеческое скрыто за ее словами или там, за ними кроется темный омут вранья и обмана.
– Тебя как зовут? – догадалась-таки спросить Ульяна.
– Ксюша, – все смотря на женщину, ответила девочка. Ее трясло мелкой дрожью от каждого незначительного дуновения ветра.
– Ксюша, – повторила Ульяна за девочкой, несколько удивленная ответом.
Ксюша… Казалось, что меньше всего девочке подходило это имя. Вот эта смуглая растрепанная девочка и вдруг Ксюша.
– Ксюша, а почему ты не в садике? Почему стоишь здесь одна?
– Я как-то давно в садик ходила. Потом у папы деньги закончились. А я не хочу одна дома сидеть! Мне скучно и страшно! Не хочу! Не хочу!..
Ксюша затопала ножками и закапризничала, как все обычные дети.
– Ксюша… – Ульяна терялась и не знала, как ей лучше всего сейчас поступить, – Ксюш… давай я тебе домой отведу.
Ксюша напугано посмотрела на Ульяну. Девочку очень забеспокоило то, что она опять сейчас окажется в пустой квартире, а то же, что эта женщина совершенно ей незнакома и может, в принципе, оказаться кем угодно ей на ум совсем не пришло. У нее напрочь отсутствовал страх перед чужими людьми. Она не видела в чужих тете или дяде для себя какую-либо угрозу. Но в таком ее поведении не было и толики наивности, просто Ксюша настолько привыкла к безразличным лицам прохожих, которые редко бросали на нее кто жалостливый, а кто отстраненный, беглый – делая вид, что не заметили – взгляд, что девочка стала их воспринимать за живые вещи. А чего ей было бояться фонарного столба или урны с мусором?
– Я не хочу домой! – полная отчаянной решимости, заявила Ксюша.
– Ну ты же замерзла здесь стоять. И… – тут Ульяна застыла с видом, будто вспомнила нечто важное, – ты же, наверняка, голодная.
Девочка вместо ответа шмыгнула носом. Отвечать ей тут было нечего.
– Жди меня здесь, – утвердительно произнесла Ульяна и шмыгнула обратно в магазин.
На мелочь, оставшуюся в кармане, она купила пачку макарон и, выйдя на улицу к Ксюше, поставила девочку перед фактом, сообща следующее:
– Показывай, где ты живешь. Ужинать будем.
Девочка, каким-то образом прочувствовав, либо просто восприняв слова Ульяны по своему, взяла ее за руку и повела за магазин к гряде многоэтажек, за которыми, в более старом доме, и было ее жилье. Ксюша в один миг поняла, что одна не останется, что хотя бы на один вечер, но можно будет почувствовать себя по-другому, словно бы попасть в один из своих снов.
– Мам!.. Подожди! Ты сейчас о чем. Я никак не понимаю, что ты мне говоришь.
У Леши в мыслях вдруг возникла Нина и весь рассказ матери, который был еще не закончен, от того показался ему еще более нелепым, невозможным. О чем-то не том говорила ему мать, какую-то выдуманную бредовой фантазией историю она рассказывала. На самом деле, думал Леша, такого просто не может быть.