— Да нет, — рассмеялась она, — дело не в этом. Толстой и без молокан Толстой, а вот молокане без него — одни глупые обряды. Вы согласны?
— Да мне бы… — опять было начал Андрей, но Утка его снова перебила.
— Как хотите, а без Толстого я вас не отпущу.
— Да не надо мне Толстого, — прервал ее, наконец, Андрей, — мне другое…
— Другого у нас нет! — обрезала его Утка и, обиженно поджав губы, села за стол на прежнее место. А когда узнала, что нужно Андрею, она, снова водрузив на кончик носа очки и уткнувшись им в свой красочно иллюстрированный журнал, заявила: — Этим не располагаем.
«И у этой с головой, наверное, неладно», — подумал Андрей, выходя из Дома культуры.
На улице, у входа в кузню, на деревянном обрубке сидел небольшого роста мужичок, несмотря на тёплый день в ватной шапке и драной фуфайке. У него были плутоватые навыкате глаза, морковного цвета нос и узкий, весь в тонкую морщинку лоб.
— Эй, дай закурить, — увидев Андрея, крикнул он.
Закурив, он встал с обрубка и, глядя с усмешкой на Андрея, спросил:
— А выпить не найдется?
Выпить у Андрея не нашлось. Мужичок, похоже, не расстроился.
— Что, с вавилонами? — мотнув головой в сторону Дома культуры, рассмеялся он. Андрей понял, что он спрашивает об Утке. Из дальнейшего разговора с ним, Андрей узнал, что работает он кузнецом, а так как ковать в посёлке в последнее время стало нечего, то ещё и по совместительству сторожем «Смешторга». А до Больших Погостов, как охотно рассказал он, где только его не носило. В Карелии он по молодости валил лес, разобравшись, что это ему не с руки, устроился проводником на поезд дальнего следования, оказавшись на Дальнем Востоке, связался с корейцами, тайно промышлявшими в тайге женьшенем, в Охотске служил в рыбоохране, на Врангеле для столичных зоопарков отлавливал белых медведей, на Большие Погосты его занесло случайно: отстал от экспедиции, изучавшей древние могильники. Похоже, за всё в своей жизни он брался легко и с большой охотой, ради простого, не связанного с практической пользой интереса, а как только этот интерес проходил, он с такой же лёгкостью и новой охотой брался за другое дело.
— Я вольная птица, — гордо говорил он.
Внезапно с Мангазеи ударило ветром. На крыше Дома культуры что-то захлопало, а вертушка над кузней, словно этого только и ждала: так замоталась и засвиристела, что казалось, ещё немного, и она, сорвавшись с шеста, улетит воробьём в небо.
— А она-то здесь зачем? — спросил Андрей.
— А интересно, — ответил мужичок и, задрав в её сторону голову, весело осклабился.
Вдруг лицо его озарилось внезапно нахлынувшей радостью.
— Идё-от! — подмигнул он Андрею и мотнул головой в сторону идущей к магазину тётки с таким крупным лицом, что вывернутые вперёд губы казались двумя большими пельменями. Когда тётка поравнялась с ними, мужичок кинулся к ней и с наигранной на лице радостью сообщил:
— Анна Ивановна, а ко мне братка приехал.
— Какой ещё братка? — выдавила через нижнюю губу Анна Ивановна.
— А вот! — схватил мужичок Андрея за руку. — Он самый! Ивахой звать!
— Ну, и что? — не поняла Анна Ивановна.
— Как что?! — удивился мужичок. — Встретить надо!
— Ну, так и встречай! — отрезала Анна Ивановна и, после долгого копания в замке, открыла дверь магазина и скрылась в нём.
— И не таких брали! — кинулся за ней мужичок.
Вернулся он из магазина с бутылкой водки.
— Идём, засандалим! — потащил он Андрея в кузню.
Представился мужичок Елеской. На закуску из кармана фуфайки он достал луковицу.
— Сгодится, — сдувая прилипшие к ней крошки хлеба, сказал он, и с хрустом раскусив её пополам, одну половинку положил перед Андреем.
Выпив, неожиданно спросил:
— А бабу хошь?
Андрей от бабы отказался.
— А зря, — не понял его Елеска. — С ними интересно.
Допив водку, вышли из кузни покурить. На небе уже светило солнце, казалось, оно не плывёт по нему, а крадётся рыжей кошкой. Из тайги несло прохладой и терпким запахом хвойного опада. На Мангазее весело звенели перекаты, и если бы всё ещё не очнувшийся от сна посёлок да не копошащиеся в мусоре, рядом с кузней, грязные вороны, могло показаться, что лучше этого места ничего нет на свете.
— И чего спят? — сплюнув в сторону посёлка, недовольно пробурчал Елеска. А когда бросил в копошащихся ворон камень, они даже не обратили на это внимания. — Вот стервы! — выругался он.
Странно, но от водки Елеска не стал весёлый, а, казалось, даже был недоволен тем, что её выпил. Плутоватое выражение лица сменилось на кислое, в глазах навыкате появилось что-то по-коровьи грустное.