Оказалось, что в кровати, под боком у этой пьяной мамы, ночью окотилась кошка, и задавила мама котят, видимо, когда переворачивалась с одного бока на другой. А вечером, недалеко от дома, что мы снимали с Ринатом, обсуждали это событие бабы.
— Машка-то, стерва, котят задавила, — смеялась одна.
— Да неужто?! — удивлялась другая.
— Ай, правда?! — не верила третья. — Пойду, у Ефима спрошу.
Видимо, даже и такое событие было заметной частью жизни посёлка. Казалось, пройдут годы, и чтобы отличить эту Машку от других, будут говорить;
— Какая Машка? А та, что котят задавила!
Других событий, нарушающих сон среди дня, в посёлке не было, ночью же, наоборот, казалось, он просыпался. Где-то на его окраине начинала визжать пилорама, куда-то с грохотом падали брёвна, свистел локомобиль. К утру же опять всё стихало, и, странно, на территории лесопилки не было видно ни пиленых брёвен, ни распущенных из них досок, куда-то убирались даже опилки. Казалось, ночью из тайги кто-то приходит в посёлок, тайно разделывает заготовленную леспромхозом древесину и всё куда-то увозит.
Ринат в ожидании вертолёта каждое утро выходил на крыльцо, долго смотрел в небо и, вернувшись, ругался;
— Здохнул твой бертолёта!
А тут ещё повадился ходить к нам вечерами бывший учитель местной школы, Агеев. В посёлке его звали Агеем, и своей лопатообразной бородой и сросшимися на переносице густыми бровями он походил на старообрядца. Было заметно, что он многого начитался, ещё больше по-своему переосмыслил, а судя по тому, как с лекторской последовательностью излагал свои соображения, можно было догадаться, что приходил он к нам для разговора на заранее продуманные темы и с уже готовыми выводами. И его можно было бы слушать, если бы не излагал он свои соображения твёрдым, по-армейски поставленным голосом. Казалось, что говорит с тобой не Агей, а кто-то стучит тебе по голове. И второе — все темы разговора, как на выбор, у него были крупными, и когда в них, ударяясь в крайности, он выходил за рамки повседневной жизни, слушать его было неинтересно. А в разговорах он обращался только ко мне, а Рината если и замечал, то так, между прочим. Словно отмахивался от мухи. Видимо, полагая, что все татары скроены на одинаково невысокую колодку, их, как и самого Рината, называл он Ибрагимами.
Сегодня он пришёл опять с новой темой.
— Вот вы сказали, — начал он, — старость — не радость.
И хотя я этого ему не говорил, он, уже обращаясь ко мне, как к своему оппоненту, продолжал:
— Что ж, я с вами согласен, но только наполовину. Старость — не радость, когда она бездетная, а согревают её дети, и уж не знаю, кто это сказал, — развёл он руками, — что дети — цветы жизни, но уверен, сказал это тот, кто был молод, здоров и искал только своё счастье, а в старости, когда искать уже нечего, дети — это не цветы, а плоды дерева, которое ты посадил однажды.
— Твой плоды кушай, что ли? — рассмеялся Ринат.
— Ибрагим, — обрезал его Агей. — А ты сиди! Сиди тут и думай, может, что и придумаешь. А мы уж с Николаем Ивановичем.
— Что, твой с Миколай уходить собрался? — не понял его Ринат.
— Куда уходить? — не понял его и Агей.
— Куда! Куда! — рассердился Ринат. — Сам говорил: сиди, Ибрагим, думай, а мы с Миколай. Куда с Миколай собрался?
— Тьфу ты! — рассердился и Агей. — Ему про Федота, а он про ворота.
— Какой Федота?! Какой ворота?! — опять не понял его Ринат и, сердито бормоча что-то под нос, вышел на улицу.
Вернувшись, зло посмотрел уже и на меня, и сказал:
— Сапсем твой бертолёта здох!
А Агею возникшей заминки в разговоре хватило, чтобы перейти к новой теме.
— Вот вы говорите, — снова он начал от моего имени, — что уважают за ум, а любят за сердце.
— Да не говорил я вам этого! — начал уже сердиться и я.
— Как не говорили?! — сдвинул на меня брови Агей. — А кто, если не вы?
— Может, Ринат? — решил пошутить я.
— Ну-у! — не согласился Агей. — Ибрагимам это не под силу. — И, делая вид, что строжится, спросил Рината: — Ибрагим, ты это говорил?
— Говорил, — охотно согласился Ринат и добавил: — Только твой ум — дурак! Его я сапсем не уважай!
— Ну, ладно, шутки в сторону, давайте поговорим о другом, — решил сменить и эту тему Агей. И, подумав, предложил: — Давайте поговорим о нашем землепашце.
— О каком ещё землепашце?! — не вытерпел я.
Не обратив внимания на то, что я уже начинаю сердиться, Агей продолжил:
— Вот вы говорите, полководцу жизнь кажется полем битвы…
«Господи, — взмолился я, — да когда же ты, долдон, меня-то перестанешь трепать?!