В десять утра начался врачебный обход. Делали его главврач и Кадашкин. Когда они подошли к кровати Кузьмы Петровича, главврач сухо спросил:
— На что жалуетесь, больной?
— В палате бы надо проветрить, — сказал Кузьма Петрович.
— Это мы знаем, — ответил главврач и приказал Кадашкину:
— Обследовать больного и назначить лечение.
— Слушаюсь! — ответил по-военному Кадашкин и, как показалось Кузьме Петровичу, даже пристукнул каблуками.
— И ещё, — попросил Кузьма Петрович, — уймите соседнюю палату. Спать никому не дают.
— И это мы знаем, — ответил главврач и направился с Кадашкиным к следующему больному.
«Значит, Кадашкин уже на моём месте», — понял Кузьма Петрович. Словно в подтверждение этого, следующему больному Кадашкин уже давал свои указания, а когда уходил с главврачом из палаты, было слышно, как сказал ему:
— Простите, коллега, за совет, но если подумать по-умному, то…
Что надумал Кадашкин по-умному, он унёс с собой за дверь.
На приём к Кадашкину Кузьма Петрович попал, отстояв длинную очередь.
— На что жалуетесь? — встретил его Кадашкин и, не выслушав до конца, сказал: — Всё понятно. Острый приступ уремии. — И, уже записывая что-то в его карту, добавил: — Вам надо бросить пить.
— Я не пью, — возмутился Кузьма Петрович.
— Все не пьют, — закончил прием Кадашкин и стал диктовать Израилевой рецепты. Делал он это с упором на латынь, а когда Израилева плохо её понимала, он возмущался: — Не понимаю, чему вас учили в институте!
«И я его терпел!» — зло думал Кузьма Петрович, возвращаясь в палату. В постели, укрывшись с головой одеялом, он старался забыть всё, с чем столкнулся сегодня в больнице. Но это ему не удавалось. Противные рожи главврача и Кадашкина прыгали перед глазами, а их надменное поведение и оскорбительные слова не выходили из головы. «Ну, погодите, — думал Кузьма Петрович, — выйду из больницы, я вам покажу! Вы у меня попрыгаете! Подхалима Кадашкина — из больницы вон! Уж это я устрою. Главврач? Я и с него спрошу. Почему это у тебя для начальства отдельная палата? А почему в ней пьют, как в кабаке? А почему в общих палатах задыхаются от вони? Да и наглого Мошина я поставлю на место. Хватит ему сшибать мензурки со спиртом и оговаривать врачей!»
Случаи на штольне
Проходка разведочной штольни шла плохо: не хватало аммонита, давило кровлю, но чаще всего выходил из строя вентилятор, и тогда в забое появлялся прораб горных работ, грузин Кухилава.
— Вай, какой пиль! — хватался он за голову, и лицо его, и без того сморщенное в постоянной заботе, собиралось в плаксивую гримасу. По-пингвиньи сунув нос в вентиляционный рукав и убедившись, что в нём нет струи, он бежал на вентилятор, а рабочие выходили из штольни на поверхность и курили.
Сегодня из неё вышли забойщик Басманов и его помощник Рябошапка. Было около десяти часов утра, поднявшееся над тайгой солнце уже хорошо прогревало землю, с Аргатаса, вскинувшего в небо белые от всё ещё нестаявшего снега отроги, тянуло освежающей прохладой, небо, словно омытое утренней росой, было чистым и прозрачным, ниже устья штольни весело звенел ручей. Однако Басманову с Рябошапкой сегодня было не до природы, вчера вечером в бараке между ними произошёл разговор, после которого у каждого осталось подозрение во взаимной неискренности. Басманов, согласившийся в немецком плену идти в разведшколу, готовившую диверсантов для заброски их в советский тыл, решил, что Рябошапка его в этом выдаст, а Рябошапка понял, что если он это не успеет сделать, Басманов, чтобы скрыть своё преступное прошлое, наверняка устроит ему несчастный случай в забое штольни. Когда над тобой висят многопудовые заколы, обрушить тебе их на голову ничего не стоит.