За весь путь я не повстречал ни сторожа, ни билетера, ни смотрителя — это был поистине мертвый город мертвецов, укрытых в своих мавзолеях камнем, пеплом, пылью, землей, темнотой, тишиной, и если последний покров этого напластованного савана потревожили мои шаги, то оправданием мне стали звезды, зажегшиеся, когда я вошел. В момент посещения мне не было жутко, я ощущал себя некой таинственной стрекозой, которая вместо того, чтобы летать в родных камышах, сложила перепончатые крылья и ползет по камням. Вопрос «Что ты тут делаешь?» вмиг обратил бы стрекозу в ощупывающего рукой неровности мозаики студента, который по начинающей вроде ослабевать привычке хочет поговорить с человеком, а обращается к стене. Напрасный труд — одушевление кладбища. Я не коллекционер воспоминаний и не люблю сваренный из них суп. Пока я стою на улице древних мавзолеев, я не думаю больше ни о чем — ни о Лоле, ни о взоре, способном пронзить тугую кипу столетий, ни о завтрашнем дне, ни об образе этой самой улицы в чужой голове. Именно это важно, потому что в данный момент Читатель читает, Николай стоит на балконе новой квартиры в Подрезково или Ново-Подрезково, Соня спит, Юрий трогает шов на животе, Оксана сидит за столом в наушниках и слушает музыку, незнакомый человек едет в метро на встречу к незнакомке, а Я стою на улице древних мавзолеев, чье название напоминает мне слово «звезда».
Возвращался я по пешеходной зоне на Ташкентской улице. Кругом были люди, одетые в домашние халаты, накидки и комнатные тапочки. С одной стороны улицы звучали слова, обращенные к другой стороне. У меня, пытавшегося разом рассмотреть всех и вся, складывалось впечатление, что я до сих пор здесь никем не замечен, и для того, чтобы окружающие меня увидели, в их головах должно было щелкнуть что-то весьма хитроумное.
Неужели Лола тоже знает их язык? А как насчет ее одежды? Только не шаровары, иначе я не удержусь и попрошу ее исполнить для меня танец живота. Она решит, что парень приехал с целью поиздеваться, фыркнет и снова уйдет. Кошмар, сколько самообладания мне понадобится завтра, чтобы, во-первых, побороть волнение, а во-вторых, доказать ей, что я готов на все, лишь бы она возвращалась. Если согласна, я срочно начинаю подыскивать ей квартиру — платить буду сам, для этого устроюсь на работу — продавать газеты или переводить с французского. Буду посильно помогать ей в учебе, чтобы физика и математика не отнимали у нее слишком много времени и не раздражали ее.
От таких лихорадочных мыслей я обессилел и понял, что давно пора завернуть в кафе. Вскоре встретившееся кафе закрывалось, но мне там все же предложили чай и пирожное. Чаю я попил и, не чувствуя себя вполне окрепшим, пошагал в гостиницу. Пришел в номер, сложил на кровати свои некормленные мощи конгруэнтно костям Тамерлана и, исследуя взглядом потолок, попытался представить себя Властелином Вселенной накануне последнего похода. Не получилось. Тогда я сомкнул глаза и вскоре увидел, как в восемь часов утра в Дальнем Лагере ветер гонит по степи песчаную пыль. Палит солнце. Автобус задерживается. Расстегнув до пупка рубашку, обмахиваюсь ладонью и сожалею, что не взял с собой шорты. Тени нет нигде, роль автостанции выполняет похожая на блиндаж серая мазанка с замурованным в нее кассиром. Все автобусы одинаковые, без номеров, но люди как-то различают их, вероятно по лицам водителей, а мне приходится всякий раз спрашивать: «Куда? В Нурабад, нет?» Услышав «да», карабкаюсь внутрь, занимаю место у окна и устраиваюсь поудобнее на продавленном сиденье. Вокруг обычный сельский народ, только одетый по здешней моде в полосочку. Постепенно сознаю, что этим людям безразлично, какой морозный тип затесался среди них, ни у кого нет желания экзаменовать меня, вопрошая, к примеру: «В чем, скажи, дорогой, различие между халифом, эмиром и шахом?» Обстановка успокаивает, исчезает мнительность, терзавшая меня с момента выхода из самолета, теперь все нормально. Могу беспечно сидеть и, проезжая фруктовую рощу, удивляться судьбе мандариновых деревьев, чьи плоды я привык есть зимой.
Ни одной минуты из трех с половиной часов пути я не уделяю размышлениям о том, что я буду говорить и как объясню ей причину приезда. В степи, как мне кажется, не принято думать о сюрпризах для очаровательных особ, о прелестях самих этих особ, да, пожалуй, ни о чем, кроме воды и бензина, и о том, как не заблудиться и не пропасть. Долгая степь — к отсутствию страстей.