— Наташа, билеты нашлись! — закричал я, настигая ее.
Она с готовностью обернулась, молчаливо оценила мой пыл и сказала: «Ну, слава Всевышнему!» И снег разом прекратился. Ветер еще дул, стегая по ногам, но к лицу уже не подбирался — он словно рыскал понизу в поисках снегопада. Мы отправились гулять и два часа, остававшихся до сеанса, ходили-бродили, блондились-болтались, с улицы Герцена выруливали на Тверской бульвар, шлендали бесцельно, мотались вдоль Охотного Ряда, шастали без устали, валандались повсеместно, изредка причаливая к ларькам с горячими пирожками.
— Ты ужасно забывчивый, — сказала она. — Я тебя запомнила, потому что ты несколько раз заказывал Карамзина, а за книгой так и не приходил! Помню, название у нее было совершенно чудовищное, а вес, как у целой гири. И по твоей милости мы с девочками таскали ее вверх и вниз, из хранилища и обратно.
— Извини, провинился. Я еще недавно две методички потерял, а вместе с ними крайне важную тетрадь зеленого цвета.
— Ничего, ты далеко не самый большой должник. Есть рекордсмен по невозвращенным книгам: сорок четыре штуки. Это Кораблев со второго курса.
— Я его знаю. Он человек-легенда. Третий год на втором курсе.
И я рассказал Наташе то, что почти каждый слышал о Кораблеве. Вот эта история. Кораблев в четырнадцать лет закончил витебскую среднюю школу. До того как на три с лишним года осесть в наших краях, он кочевал из института в институт, по гостиницам и общагам, каждые полгода меняя место. Первым вузом, где он учился, говорят, был Калифорнийский технологический институт, откуда он вдоль газопровода бежал на Аляску. Причиной бегства было участие в знаменитом конфликте «Квартал Кастро». Затем Кораблев жил в Лиссабоне, потом в Баку. По слухам, он давно пишет книгу «Как определить, в какую страну ты попал, по рисункам, найденным на стенах общественного туалета». Судя по названию, книга предназначается для путешественников во времени и парашютистов, совершающих прыжки при сильном боковом ветре. Интересно то, что в своем труде исследователь ватерклозетной ойкумены отводит анализу языковой принадлежности надписей самое незначительное место. Сам мотается по свету, весьма посредственно зная английский и десяток фраз на испанском. «Возможно не знать басурманской речи, — говорит Кораблев, — сидеть на одном месте невозможно». У нас в институте он на удивление долго задержался, но, видимо, скоро сорвется, и на вопрос, когда мы увидим его вновь, не ответит даже самая проницательная гадалка. «Кораблевумерный ход событий кажется неполадкой в житейском процессе». Так говорит Марат Устров. Цитирую по одному из сохранившихся писем, полученных мной от Марата во время кандалакшского периода.
— А ты где целый год пропадал? — спрашивает Наташа.
— Перерождался, сидя на далеком Севере.
Теперь необычайно рад вернуться в цивилизацию, украшенную симпатичными девушками, из которых мне, вероятно, тоже достанется одна, и она будет не менее увлекательной, чем героиня сегодняшнего фильма, на которую Наташа смотрит с вниманием и восхищением. А я за первые двадцать минут сеанса никак не могу устроиться с надлежащим комфортом. Наконец я забрасываю ногу на ногу, вытягиваю руку за Наташиной спиной и обнимаю ее за плечи. Она немного сжимается, но так, как это делает человек в прохладной комнате, когда укутывается в плед. Жаль, что в зале нельзя танцевать — через пару минут мне уже жутко хочется перенести свою руку на ее талию. Я вдруг начинаю чувствовать себя кем-то, у кого, кроме бесконечного беспокойства, недоверия к себе, комплексов и зацикленности на своих внутренних проблемах, появилось живое достояние в виде самостоятельного человека с превосходящими мои собственные умом и терпением.
Поцелуй. Не знаю, с чем его сравнить. Он медленный и начинается с мыслей о нем в метро и автобусе по дороге домой, а продолжается у подъезда, когда я улавливаю ее дыхание и вижу бархатную тень на близком-близком лице. Касание сухих губ — это как приглашение к увлекательному путешествию. Поцелуй длится долго, его цветочный аромат и восхитительный вкус сливаются воедино, проясняя черты единственной девушки на свете. Приходит ощущение великого достижения. Наташа чуть-чуть отстраняется и пристально смотрит мне в глаза. Взглядом она пытается объяснить, что власть над стихией, которую она только что заставила стать смирной, вскоре с легким сердцем будет дарована мне.