— Прошу тебя, любимый, живи… — шепчу я, голос срывается в всхлип.
Мне кажется, скорую мы ждали вечность — минуты растягивались в часы, а сердце колотилось в унисон с воем сирен.
Всё внутри меня умирало вместе с ним.
Ведь так не бывает. Не должно быть.
В скорую меня не пускают — и правильно, кто я такая? Никто. В больнице разрешают ждать в холле, и только. Войти к нему не позволяют. Я ведь никто, а охрана не пускает чужих, даже помощницу с работы.
Это безумие. Ещё немного — и я сойду с ума, если не увижу его. Просто увидеть. Ничего больше. Я приняла решение: нам с ним не по пути. Я буду любить его издалека, но в его жизни не останусь. Криминала хватило мне в детстве, да и всю жизнь. Страх и тревога за него леденят кровь, как яд.
Вот уже третий день сливается в один бесконечный кошмар. Только сегодня я покинула больницу — меня вежливо попросили уйти. К нему в реанимацию так и не пустили. После покушения вспыхнула неразбериха: все активировались, как рой, а в этом хаосе я тщетно искала лазейку, чтобы пробраться к Диме.
— Мия, привет, — раздался знакомый голос, заставивший меня резко обернуться. Передо мной стоял Илья.
— Привет, Илья, — ответила я, пытаясь скрыть волнение, что клокотало внутри. — Что там? Могу я его увидеть?
— Да, конечно, — он горько усмехнулся. — Как же иначе. Я просто хотел узнать, как ты держишься. Это всё ненормально, но знай: ему ничего не угрожает.
— Кто это сделал? — спросила я недоуменно. Среди белого дня такое вытворять — нужно быть полным безумцем…
Илья на миг задумался, прежде чем ответить.
— Мы пока не знаем точно, — сказал он осторожно, избегая моего взгляда.
— Спасибо, что помогаешь. Когда я могу поехать? — прошептала я, опустив глаза.
— Хоть сейчас. Но я поеду с тобой — одна не поедешь.
— Не нужно… Я сама.
— Мия, давай не спорить.
На душе было тяжело, муторно — сердце сжималось до боли, словно в тисках.
Поправив сумку на плече, вышла из лифта и зашагала по длинному коридору, где воздух пропитан запахом дезинфекции и отчаяния.
В коридоре маячила охрана Димы, чуть дальше ещё один охранник сидел на диване, как часовой. Подошла ближе — и напряглась. Если не пустят, наброшусь на них, не раздумывая.
Руки подрагивают, под кожей зудит нервный озноб.
— Здравствуйте, я помощница Дмитрия…
— Здравствуйте. Я знаю, кто вы. Заходите, — перебил охранник на полуслове, кивая в сторону двери.
Я вошла в палату, и сердце сжалось ещё сильнее от увиденного. Дима лежал на больничной койке, бледный и уязвимый, окружённый множеством аппаратов, что мерно пищали, отсчитывая его драгоценные секунды. Задержала дыхание, стараясь не выдать волнения, и приблизилась к кровати.
Его глаза были закрыты, и казалось, он просто спит, но я знала: это медикаментозный сон, хрупкий, как ледяная корка.
Села на стул рядом и осторожно положила руку на его. Ладонь Димы была холодной, безжизненной, словно он уже ускользнул в иной мир, — и это ощущение вызвало новую волну тревоги, что накрыла грудь ледяной волной.
— Привет, Дима, — прошептала я, поднеся губы ближе. Не удержалась и лёгкими поцелуями прошлась по его лицу. — Прости, знаю, не имею права касаться. Я никто для тебя. Только ты для меня стал таким… Дима… — слёзы покатились по щекам, — мне так страшно никогда не было. Когда в тебя стреляли, я думала.....
За окном темнело, город погружался в вечерние сумерки, а в комнате царила тишина, прерываемая лишь нашим напряжённым дыханием. Я обвила его шею руками, стараясь, чтобы в этот миг наши души слились, даже если тела разлучены судьбой.
Пока я сидела в этой тиши, палата ожила от неспешных шагов. Вошла медсестра, кивнула мне приветливо и быстро проверила приборы. Оценив состояние Дмитрия, повернулась ко мне с натянутой улыбкой.
Положив голову на край кровати, прикрыла глаза.
Живой! Он живой.
Снова нарушаю свои запреты — я рядом с ним. В его мире быть не хочу: криминальная жизнь не для меня. Я вырву эту любовь из сердца, буду падать, тонуть, погибать — но по-другому не смогу. А сегодня, в это мгновение, побуду с ним. Не нужно начинать то, что принесёт лишь боль и муки.
В кармане ожил телефон. Стерла мокрые дорожки слёз, достала его и взглянула на экран.
Мама.
С ней сейчас точно не хочу говорить. Наверняка деньги кончились, или она опять поплачется о тяжёлой жизни, о том, как ей всё это в тягость.