Анна увлеченно слушала Артура. Чем дольше говорил он, тем больше захватывала ее предстоящая работа.
…Анна прожила в городе еще два дня, пока уком согласовал с Центральным Комитетом ее назначение. Получив все необходимые материалы и документы, она снова вернулась в Пурвайскую волость.
Глава вторая
1
Вернувшись в свою волость, Анна не пошла в Сурумы, а сразу явилась в исполком и разыскала председателя Регута — немолодого, но еще крепкого мужчину с атлетической шеей и коротко остриженными жесткими волосами. За свою жизнь он наработался батраком у Тауриня, Стабулниека, Кикрейзиса и прочих кулаков, поэтому хорошо знал, на каких хлебах держали они своих работников и как жестоко эксплуатировали их. Во время войны Регут эвакуировался, прожил три года в одном из колхозов Алтайского края и там же вступил в партию. В волости он пользовался большим авторитетом.
Регут давно ждал парторга, но ему не понравилось, что на эту должность прислали женщину, да еще такую молодую. Когда на народное собрание придут бородачи и почтенные матери семейств, они посмотрят на молодую девушку с предубеждением, недоверчиво отнесутся к ее словам. Другое дело, если бы парторгом был мужчина в летах или по крайней мере пожилая, рассудительная женщина, которую все давно знают.
Всего в волости было три члена партии, два кандидата и шестнадцать комсомольцев. Актив до сих пор к работе не привлекался, так что интеллигенция волости — учителя, агроном МТС, участковый врач стояли в стороне от новых начинаний. Правда, при волисполкоме было несколько постоянно действующих комиссий, поработала всего одна — сельскохозяйственная. И уж совсем в стороне от общественной жизни стояли женщины волости. Анна сразу увидела, что работы здесь непочатый край.
Она начала с того, что поговорила со всеми членами и кандидатами партии, созвала партийное собрание и составила план работы на три месяца.
Регут был прав: вначале пурвайцы приняли молодого парторга очень сдержанно. Удивлялись, как это направили на такую ответственную работу женщину, копались в ее прошлом, собирали разные сплетни, но ничего особенного не узнали: до войны Анну в волости почти никто не знал. Отец ее, хозяин Сурумов, всегда пользовался дурной славой, его в расчет не брали, посмеивались над ним, как над ленивым, недалеким человеком, кулацким подпевалой, хотя самого его нельзя было причислить даже к середнякам. Некоторые думали, что у Анны не хватит твердости характера, когда ей придется столкнуться с родственниками.
Анна не обращала внимания на эти толки. Чтобы не терять времени на лишнюю ходьбу, она перебралась из Сурумов в покинутый кулацкий дом по соседству с волисполкомом. В самом исполкоме у нее была небольшая рабочая комнатка, где она принимала посетителей и проводила совещания, но большую часть времени Анна находилась на машинно-тракторной станции, в Народном доме, в школе, на молочном заводе, в крестьянских усадьбах. Анна разыскала старшего агронома МТС Римшу и долго разговаривала с ним о его работе. Выяснилось, что крестьяне недоверчиво принимали различные агротехнические нововведения: ранний сев яровых в короткие сроки, разведение новых технических культур. Многие рассматривали кок-сагыз как обыкновенный сорняк, которому не место на полях Латвии.
— Пожалуйста, подготовьте несколько популярных лекций по этим вопросам, — попросила Анна Римшу. — Я позабочусь, чтобы во время наших лекций Народный дом не пустовал.
Такие же разговоры она вела и с директором неполной средней школы Жагаром и с участковым врачом Зултером. Она добилась того, что культурно-просветительная комиссия заработала, в волости образовали кружок санитарного просвещения. Актив помог обеспечить на всю зиму школу и врачебный пункт дровами и сделать необходимый ремонт. В Народном доме теперь два раза в месяц читались лекции и доклады на научно-популярные и политические темы. Возникли коллективы художественной самодеятельности: хор и драматический кружок. Все больше и больше людей втягивалось в общественную работу, они помогали строить новую, советскую жизнь. Число активистов в Пурвайской волости скоро выросло почти до сотни, и это были самые способные, энергичные люди.
Регут понял, что его опасения относительно Анны были необоснованы. Ободренная первыми успехами, девушка решила, что подошло время поговорить с крестьянами и о более важном.
На одном собрании, где обсуждался вопрос о выполнении хлебозаготовок и осеннего сева, Анна взяла под конец слово и предложила учредить в волости мелиоративное товарищество.
— Мы — советские люди и не можем больше терпеть, чтобы Змеиное болото душило нас и затопляло наши поля и луга! — сказала она. — На кулаков и всяких эксплуататоров мы уже надели намордник. Пришло время надеть его и на проклятое болото.
Энтузиазм, с каким было встречено это предложение, превзошел все ожидания: почти половина пурвайских крестьян выразила желание вступить в мелиоративное товарищество.
Анна поговорила об этом с Артуром Лидумом, Ильзой и председателем уисполкома Пилагом. Везде ее предложение встретили одобрительно. Исполком принял специальное постановление и направил вопрос в Ригу.
Через некоторое время Анна получила извещение, что в ближайшие дни прибудут специалисты, чтобы выяснить на месте объем работ.
Первый шаг был сделан. Не разрешенный на протяжении нескольких поколений вопрос наконец-то стал в центре всеобщего внимания, и Анна верила, что на этот раз дело кончится не только красивыми словами и пожеланиями: времена были другие и другие люди взялись за дело — люди, которые ничего не бросали на полпути, которых ничем нельзя было испугать, — советские люди, которым все по плечу.
2
Когда в Пурвайской области организовалось мелиоративное товарищество, Антон Пацеплис долго прикидывал, как ему быть: то ли вступить в товарищество, то ли сделать вид, что это его не касается. На всякий случай он посоветовался с Лавизой. Та решила сразу:
— Никаких товариществ нам не нужно. Ты, Антон, еще не рехнулся, не будешь же платить членские взносы за участие в пустом деле? Пусть платят, кому нравится, а мы без всякого товарищества осушим свою землю.
— Одним будет трудно, Лавиза… — попробовал возразить Антон. — Это дело не пустяковое.
— Ничего нам делать не надо, — пояснила Лавиза. — Пусть роют канавы и осушают болото те, у кого прыти много, а мы поглядим со стороны. Когда болото осушат, и в Сурумах земля подсохнет. Ведь не может быть, чтобы вокруг было сухо, а наша земля посредине осталась мокрой, это же не пруд.
— Ну и мудрая ты у меня, прямо Соломон! — восхищенно воскликнул Пацеплис. — Кому нравится, пусть роет и осушает, а пользу в первую голову получим мы.
В волисполкоме он заявил, что не желает вступать в мелиоративное товарищество и пусть его больше не беспокоят: угодья Сурумов как-нибудь обойдутся без канав и каналов.
Не помогли и уговоры соседей.
— Вы меня не стыдите, — резко оборвал их Пацеплис. — На своей земле я могу делать все, что мне вздумается.
— Ты хочешь, чтоб вместо тебя всю работу сделали другие, — упрекали соседи. — Чужими руками собираешься жар загребать. Нечестно, Сурум!
— Тогда не делайте ничего! — выкрикнул обозленный Пацеплис. — Разве я вас прошу, разве я вам велю что-нибудь делать? Сами посходили с ума и сердитесь, что я не схожу с ума вместе с вами.
Соседи так и ушли ни с чем.
Когда началась заготовка зерновых, Лавиза дала Антону новый совет:
— Последним дураком будешь, если сдашь государству хоть один килограмм, когда твоя родная дочь сидит, в волисполкоме и заворачивает всеми делами. У Анны не хватит нахальства взяться за отца из-за нескольких мешков зерна. Пусть сдают другие, у кого нет родных в исполкоме.