– Спой ей завтра ещё раз.
– Но она меня ударила.
– Потому что испугалась. Спой ей ещё раз. И кстати: мау-мау, – объявила она о своём выигрыше.
Ханнес почувствовал шершавую руку матери у себя на лбу и посмотрел на неё. Он не понял, что она имела в виду, но женщина, которая теперь прочистила ему уголки глаз, а потом заново перетасовала карты, когда-то всё объяснила ему про торфяники, она пела ему песни, всегда выигрывала в «мау-мау» и во всем остальном тоже всегда знала, что делать, когда жизнь перегружала Ханнеса своими обязанностями, правилами и исключениями из правил.
На следующий день после школы он рассказал ей, что снова спел. Фритци не спросила, как на это среагировала девочка, как будто это совершенно не играло роли, хотя Ханнес с удовольствием бы поведал ей, что Софи подошла к нему прежде, чем он сам успел это сделать. Она дала ему полдюжины энергетических батончиков и спросила, не споёт ли он ей ещё раз. Они оба забились в закуток за аквариумом, Ханнес тихонько спел ей на ушко, а потом Софи обняла его – тепло и долго – и сказала, что очень сожалеет о вчерашней оплеухе и пусть он теперь всегда ей поёт. Всего этого Ханнес не рассказал матери. Только то, что спел, и этого было достаточно. Фритци, держа в руке щипцы для спагетти, обошла кухонный стол и поцеловала его в нос.
Ханнес потом ещё не раз пел для Софи, пока она в конце учебного года не сообщила ему за аквариумом, что её скоро переведут в частную католическую школу в Зюдштадте.
Когда Ханнесу Прагеру было восемь с половиной лет, на Биссендорфском торфянике разразилась осенняя гроза. Фритци выехала на джипе, чтобы спасти нескольких отважных туристов-дикарей, Ханнес с ней не поехал, потому что джип сильно трясло и было несподручно писать в нём домашнюю работу по математике, которая и без того была для него трудной. А старый Хильдебранд поддался хорошей идее побегать по болотной траве и дать себя как следует исхлестать грозовому дождю. Ханнесу уже случалось видеть грозы, но эта была самая сильная. Одна из первых молний ударила в ближние электропровода, и в доме стало темно. Оконные ставни стучали на неукротимом ветру, гром гремел так, будто дом разваливался на части. Ханнес укутался в два одеяла и залёг под шезлонг. Снаружи ветер сокрушил мёртвый берёзовый ствол и сперва волочил его по дороге, а потом поднял в воздух и ударил им в закрытую ставню. Ханнес боялся и тревожился за свою мать. Завывание ветра снаружи становилось всё громче, и Ханнес сперва забился в платяной шкаф, но там оказалось ещё страшнее, да к тому же было пыльно, и тогда он поднял крышку пианино, поддев её вблизи педалей каминной кочергой в качестве рычага, и влез в нутро старого инструмента, туда, где раньше находились мехи автоматического устройства игры. Внутри пианино тоже было пыльно и пахло плесенью. Ханнес включил свой карманный фонарик и разглядывал штеги и струны. Он провёл пальцами по струнам и услышал тонкое гудение. За долгие годы моль поела шерстяной фильц, который должен был приглушать струны, и теперь они колебались свободно и пели при малейшем сотрясении. Ханнес тронул одну струну. Он почувствовал инструмент раньше, чем понял его. Про гром небесный он забыл. Он выбрался из корпуса, открыл крышку и нажал на первую клавишу.
Фритци вернулась домой поздно вечером, вымокшая и промёрзшая, после того как вывезла нескольких городских на станцию в Лангенхаген. Войдя в прихожую, она услышала из старой столовой неловкую фортепьянную музыку.
Ханнес заметил мать, но не обратил на неё внимания, когда та возникла в дверях.
Когда чуть позже растрёпанный и мокрый Генрих Хильдебранд поднялся по лестнице и встал рядом с замершей матерью, он задался вопросом, простит ли себе когда-нибудь, что не поднял крышку пианино для мальчика раньше, ведь знал же он, должен был знать.
– Это ты ему показал? – спросила Фритци.
Ханнес Прагер стоял в лунном свете перед инструментом и то и дело привставал на цыпочки, следуя такту, который теперь слышал. Он использовал обе руки, то и дело ошибался, делал паузы, напевал, вслушивался. Он не играл какую-то цельную пьесу, ещё не дошёл до использования нижних голосов, ещё не звучали аккорды, лишь единичные тона, но Хильдебранд тотчас узнал и покачал головой:
– Проклятая Соната в до-диез минор, – сказал он.
– Что? – не поняла Фритци.
– Чёрт бы меня побрал. Пианино совершенно расстроено, но я могу поклясться: этот клоп играет Чайковского.