4
Генрих Хильдебранд распорядился привести пианино в порядок. Ему вдруг стало безразлично, что на эти деньги он четыре месяца мог бы не отказывать себе в пармезане. Вместе с Фритци и Ханнесом он перетащил инструмент к окну столовой. После этого он ещё две недели не мог поднять с пола упавшую шариковую ручку, не испытывая острой боли в пояснице. Отныне он каждый день занимался с юным Ханнесом Прагером, насколько у него хватало терпения, то есть самое большее по два часа, а Ханнес мог бы вечно. Старый Хильдебранд даже освобождал Ханнеса от сбора упавших слив, которые каждый год гнили в траве, привлекая ос. Насколько тугодумным мальчик был во всем остальном, настолько же быстро он освоил пианино. Скоро он мог играть наизусть целые сонаты, которым потихоньку подпевал, и, когда Хильдебранд спрашивал его, как он это всё запоминает, Ханнес смотрел удивлённо и моргал, как будто не понимал вопроса.
Четыре года спустя Ханнес играл так помногу, что кожа на кончиках его пальцев ороговела тонким, но прочным слоем. Пианино стало его убежищем и доверенным другом, и Ханнес понял, что он, сам того не осознавая, давно переводил в музыку людей, чувства и воспоминания, а пианино озвучивало эту музыку. Время от времени он наигрывал что-нибудь из этого, но осторожно, тайком, и вообще-то музыка великих мастеров интересовала его больше, чем своя собственная.
Когда однажды в дверь болотной виллы постучали, Ханнес как раз играл особенно сложный пассаж из Третьего фортепьянного концерта Прокофьева, казавшийся ему чем-то вроде шутки над пианистами или, может, демоническим приступом Прокофьева, и этот пассаж не становился легче оттого, что Ханнес играл его без сопровождения оркестра. Стук в дверь стал громче, потом Ханнес услышал голос.
– Эй, – донеслось снизу сквозь истончившиеся за столетия оконные стекла.
Впервые за годы что-то оказалось ему важнее, чем восемьдесят восемь клавиш дряхлого пианино в столовой болотной виллы.
Ханнес сбежал вниз по шатким ступеням лестницы. Полина стояла перед ним в прихожей, двенадцатилетняя, всё ещё девочка, она внесла в дом такую же певучую энергию, что и раньше, а её чёрных волос на удивление стало ещё больше, и некоторые прядки прилипли к её потному лбу. Она сверкнула на него глазами, а потом засмеялась, прикрывая рот ладонью, чего никогда не делала в детстве.
– Расскажи мне все, что я пропустила, – сказала она и обняла его так крепко, что он отступил на пару шагов назад. Она пахла не так, как раньше, но всё равно как-то так же, и её голос подрос. Сразу всё стало так, будто только вчера они поджаривали маршмеллоу в саду на костре. Полина растрепала ему кудри и вырвала из мыслей.
– Почему ты ни разу не написал? – спросила она.
И жизнь Ханнеса Прагера просто так снова восстановилась. Гюнеш и Полина вернулись. Они на первое время поселились в маленькой квартире у родственников в Лангенхагене. Это возвращение больше походило на бегство, о деталях которого даже Поли могла лишь догадываться и о которых даже Фритци так никогда и не узнала. Ханнесу же было безразлично, почему они вернулись, лишь бы это было окончательно.
Поли в первый же день взяла слишком большой для неё мужской велосипед своего кузена и покатила к Ханнесу, ругаясь на велосипедную раму. Чуть позже в этот день он разглядывал её, когда она сидела на кухне и лопотала хвалебные гимны варенью из слив, намазывая его на хлеб. Он догадывался, что она была гораздо сильнее и опытнее, чем он, но ничто из этого не казалось странным. Они вместе пошли в столовую и сели на ковёр, где медовый свет падал на кожу Полины. Она разглядывала узор и вытканные символы, некоторые из них обводила указательным пальцем и намеревалась завтра же спросить у Хильдебранда, где он раздобыл персидский ковёр такого размера. Полина говорила о городских рыбаках Стамбула, которые вытягивали из пролива Босфор маленьких скумбрий, жарили прямо на берегу, заворачивали в тонкие лепёшки с петрушкой и лимонным соком и продавали. Она рассказывала про базар с его тысячью ароматов, о своей бабушке и о доме в Нишанташи, который теперь арендовала католическая церковь, благодаря чему Гюнеш и её мать наконец смогли позволить себе сносное барахло и мясо с костями. Бабушка выдала Полине, что её отец живёт в Стамбуле, и Поли, одержимая тайной своего появления, пустилась было его искать, но тщетно, потому что до сих пор не знала его имени.
Когда до Гюнеш дошло, что бабушка говорила с Поли об её отце, женщины поссорились, разбили о стену два стеклянных чайных стакана и вазу и разрушили свои отношения. После этого Поли и вернулась на болото.
Ханнес сидел рядом с ней, подобрав под себя ноги, положив на них руки, слушал её голос, и этот голос, казалось, отдавался в его грудной клетке и проникал до кончиков пальцев, где покалывало, когда Поли смеялась.