– Почему ты прикрываешь рот, когда смеёшься? – спросил он и тут же устыдился. Он задал вопрос, даже не додумав его до конца, чего в его жизни, пожалуй, ещё никогда не бывало.
– В школе меня дразнили, что у меня улыбка акулы, – сказала Полина и показала пальцем на десны под верхней губой.
Ханнес помотал головой.
– Идиоты, – сказал он.
– А какие у тебя любимые предметы? – спросила она.
– Музыка.
– Так все говорят.
Ханнес не стал её разочаровывать.
– И родной язык, – сказал он, и это прозвучало как вопрос.
– И что ты читаешь?
– Маминых русских писателей. Иногда.
Это была только часть правды, потому что в основном он читал партитуры, и то лишь те, что Хильдебранд находил на блошином рынке и передавал ему как тайные послания.
– И что тебе в них нравится?
Ханнес задумался.
– Неторопливость, – сказал он, и Поли посмотрела на него искоса, чтобы проверить, не шутит ли он.
– А я в Стамбуле полгода не ходила в школу.
– Почему?
– Не могла.
Он хотел спросить, что это значило, но Полина уже перевела взгляд на поднятую крышку пианино, потом посмотрела на него со страшной догадкой, раскрыла глаза ещё шире и сказала – полувопросительно, полуукоризненно, как будто застукала его за чем-то дурным:
– Ханнес!
Он почти никогда не играл для других. В школе некоторые учителя и одноклассники знали, что он играет на пианино и умеет читать ноты, но никто из них не подозревал о его даре, о музыке у него внутри, он казался слишком диким, чтобы питать к нему особый интерес, и Ханнесу это было только кстати, потому что все они были ему чужие, говорили слишком быстро и слишком много, и он не мог избавиться от чувства, что они все притворяются. После Софи, той беленькой девочки за аквариумом, Ханнес больше ни с кем, кроме Фритци и Генриха, не делился тем, что звучало у него внутри. И теперь ему не терпелось показать Поли, как он играет, не свои собственные мелодии, это было бы слишком, а музыку великих. Он посмотрел в её блестящие глаза, понял, что у него нет выбора, поднялся и сел на вертящийся табурет перед пианино. И Поли, потому что она была Поли, подсела к нему и нажала на несколько клавиш. Он играл для неё Моцарта, чтобы она ещё раз засмеялась, потом сыграл медленную часть из Первого концерта Шопена, чтобы произвести на неё впечатление, разумеется, и он почувствовал, как она обняла его за пояс и прильнула, и подумал: да, она это тоже чувствует.
Гюнеш поцеловала Ханнеса в глаза, когда появилась в вилле, она стала старше, и иногда, когда думала, что никто на неё не смотрит, на её лице появлялась какая-то тень. Однажды ночью Ханнес нечаянно подслушал, как Фритци и Гюнеш говорили о Полине, он уловил слово «психологиня» и название какого-то сложного лекарства.
Когда Генрих Хильдебранд обнял Поли и потом отстранил от себя, чтобы получше разглядеть, он сказал, что мужчины будут по очереди лезть в петлю, если Полина не перестанет так хорошеть год от года. Поли закатила глаза и ущипнула его за бороду.
Полина и Ханнес снова часами слонялись по торфяникам, лежали в траве и потом осматривали друг у друга затылки и подмышки, не набрались ли они клещей. Генрих парализовал клещей каплей граппы, про которую говорил, что от неё слепнешь, чтобы тут же сделать изрядный глоток из бутылки:
– Чтобы поддерживать огонь в голове.
Поли и Ханнес пытались приготовить свои любимые блюда, но они у них либо подгорали, либо оказывались пересоленными. Полина научила его ругаться по-турецки: хиярин оглу (хренов сын), кепек суратли (морда собачья) и езек оглу езек (сын осла). При этом она один раз упала от смеха с шезлонга в библиотеке. Они листали выставочный каталог Берлинского музея Бодэ, в котором были напечатаны картинки анатолийских килимов – ковров ручной работы кочевников, и они просто наэлектризовали Полину. После этого она уже не могла замолчать. А Ханнесу эти ковры были так скучны, что у него слипались глаза, хотя он держался изо всех сил, а Полина толкнула его в бок острым локтем и сказала, что он, чёрт возьми, должен интересоваться этим уже потому, что этим интересуется она, хиярин оглу.
Она говорила такие вещи, о которых Ханнес прежде никогда не думал, они были такие трудные и превосходили всё в его космосе, так что у него в мозгу, казалось, завязались маленькие узелки, и только когда он сосредоточился на окрасе голоса Полины, эти узелки снова распустились. Потому что слушать было лучше всего, Ханнес – мальчик, который обычно почти не говорил, – постоянно у Поли что-нибудь спрашивал, что его более или менее интересовало. Но слушал он в основном ритм её слов.