Старый Хильдебранд снова читал вслух кого-нибудь из русских, а иногда, если вдосталь напробовался граппы, он рассказывал детям истории, которые сам выдумывал, даже когда дети уже больше не были детьми. В этих сказках речь часто шла о приключениях гориллы Джона Дэниела, который был увековечен на фотоснимке класса, что висел на стене в столовой. Маленького гориллу-мальчика, рассказывал Хильдебранд, с оханьем ложась на ковёр рядом с Поли и Ханнесом, воспитывали как человека, а поскольку гориллы очень умные, а Джон Дэниел среди них был особенно выдающимся экземпляром, умел быстро считать и писать и хотя из-за своих голосовых связок не мог принимать участия в уроках, но зато своими чёрными руками, в которых держал мел, мог писать на доске разные умные фразы. Он, дескать, очень любил сидр, это нечто чудесное, но Полина и Ханнес для этого ещё слишком малы, а потом Джон Дэниел влюбился в девочку из параллельного класса, только история не о любви, тем более не для таких мелких озорников, как они. Полина не верила Генриху, потому что он мог приврать и постоянно рассказывал сказки, однако фотография класса Джона Дэниела, кажется, была настоящей и вдохновляла Ханнеса и Полину на долгие ночные разговоры о том, как это могло быть в деревне Улей в Англии.
Полина всегда обращалась со словами лучше Ханнеса, и он был уверен, что она и соображает лучше. Она помогала ему с домашним заданием и объясняла то, чего он не понимал, хотя он её об этом и не просил. Иногда они сидели со взрослыми за ужином, а потом шли в сад, прятались там за большими листьями ревеня, и Ханнес ждал, что она ему объяснит, о чём шла речь за столом. Если бы они знали, какими ценными были те последние дни невинности, они бы не смогли так легко наслаждаться ими. Они жили в каждом вдохе, не пытаясь постичь прошедшее и не заботясь о бесконечности возможностей, которые жизнь держала для них в колчане для стрел.
Однажды Ханнес смотрел из-за листа ревеня на стаю ворон в закатном свете, те сели на берёзу на горке, и, хотя они почти ничего не весили, эти птицы, полое дерево рухнуло под ними, как будто было слеплено из песка, затвердевшего на солнце.
Иногда вечерами, когда Гюнеш надолго у них задерживалась, Полина засыпала на диване в столовой. Ханнес не смел ложиться с ней рядом, как он это делал маленьким мальчиком. Вместо этого он её рассматривал. И иногда Полина разговаривала во сне, только на другом языке, которого Ханнес не понимал. Поли выглядела довольной – спокойной, какой редко бывала бодрствуя, – и Ханнес сидел рядом, чтобы охранять её, хотя и думал, что она в нём нуждается куда меньше, чем он в ней.
Через несколько месяцев после возвращения Полины Ханнес увидел в школе плакат, рекламу концерта, который давал в Рыночной церкви хор девочек Ганновера. Песни Феликса Мендельсона Бартольди и Иоханнеса Брамса, предрождественский концерт. Ханнес спросил Полину, не пойдёт ли она с ним. Она лежала на персидском ковре на животе и делала домашнюю работу, посмотрела на него снизу вверх, сощурилась и спросила:
– Ты что, белены объелся?
Фритци отвезла обоих на джипе, оставила их в Старом городе недалеко от Рыночной церкви и напомнила, чтобы вели себя прилично. При этом на Полину смотрела дольше, чем на своего сына. Ханнес и Полина купили себе по куску пирога, сахарная пудра осыпалась на их зимние куртки, как тонкая пороша. Они прошлись немного по берегу Ляйне, что навело Поли на несколько приключенческих сравнений реки с Босфором. Они заглядывали в витрины – Ханнес надолго замер перед витриной магазина с названием Музыкальный колодец Бемеке, – и оказались в церкви в числе первых зрителей, поскольку Ханнес беспокоился насчёт свободных мест и торопил её. Он не посмел сесть в первом ряду, и они сели в третьем и ждали, когда церковь наполнится пожилыми людьми, принаряженными, в синих пальто и начищенной обуви, благоухающими благородными ароматами. Когда на сцену вышел хор, сотня девочек, румяных от волнения, в чёрных брюках и чёрных блузах, Ханнес узнал среди них Софи, девочку из его класса в начальной школе. Она стала старше, подросла, но держалась так же прямо, и Ханнес невольно подумал о стреле, летящей в небо.
– Кто это? – спросила Полина, проследившая за его взглядом.
– Она училась со мной в начальной школе.
– Ты с ней целовался?
Он отрицательно помотал головой:
– Я ей только пропел её мелодию.
Полина стряхнула сахарную пудру со своего пуховика и стиснула кулаки, зажав большие пальцы, как делают, когда загадывают желание, но он этого не заметил.