Ханнес дождался первой паузы. В церкви было холодно, но он чувствовал себя так, будто сидит на июльском солнце, у него даже пот выступил. Когда хормейстер с поднятой палочкой стоял впереди, а девочки перелистнули ноты перед следующим актом, Ханнес громко захлопал в ладоши. Софи повернула к нему голову, она его сразу узнала и открыла рот, как будто хотела выкрикнуть его имя. Полина схватила его за руку и крепко сжала, чтобы прекратить аплодисменты. Она уставилась на него. Он смотрел на неё, напуганный тем, что сделал, но и гордый этим. Сердце билось у него в горле. Она помотала головой, выпучив глаза. Ханнес заглянул в эти глаза и заметил, что они не чёрные, как он всегда считал, а текучие тёмно-карие, как сироп сахарной свёклы. Люди заёрзали на своих местах, тихо говоря что-то друг другу, до Ханнеса донеслось несколько злых слов, которые он заслужил. Полина сформировала губами «Ты с ума сошёл?» Но в уголках её рта блеснула улыбка, и этого Ханнесу было достаточно.
Она уже до конца концерта не выпускала его руку. Он ощущал липкий сахар, растаявший в его и её поту, и спрашивал себя, не покажется ли ей отталкивающей ороговевшая кожа на кончиках его пальцев.
После концерта по дороге из церкви один мужчина в синем двубортном пиджаке сказал Ханнесу и Поли:
– Будь я вашим отцом, мне было бы стыдно за вас, – и даже Полина в виде исключения не нашла что ответить, а просто ускорила шаг.
У выхода стояла Софи и с ней ещё одна девочка из хора, они объединились для какой-то хорошей цели, про которую потом никто не вспоминал. Когда Ханнес проходил мимо них, его взгляд на мгновение встретился с глазами Софи. То, что он прочитал в её серых глазах, могло быть жалостью.
Позднее в этот вечер – а в Ганновере шли дни адвента, – съев ещё по куску пирога с двойной порцией сахарной пудры и сделав на рождественской площади два круга на аттракционе с названием «Пауэр полип», Ханнес и Полина с лёгким головокружением сели на заднее сиденье джипа Фритци Прагер, пропахшего прелой листвой.
– Ну и? – спросила Фритци.
– Было хорошо, – поспешно ответила Поли.
Ханнес увидел взгляд матери в зеркале заднего вида.
Ханнесу и Поли в этот момент стало стыдно, но не за то, в чём их упрекнул тот двубортный мужчина в церкви. Когда джип ехал в ночи на север в сторону болота, оба были счастливы неведомым прежде образом, от которого трепетало сердце.
5
Вскоре после тринадцатого дня рождения Ханнеса, когда мальчик был уже лишь наполовину мальчиком и над его верхней губой уже появился первый лёгкий пушок, Генрих Хильдебранд откупорил бутылку «Шатонеф-дю-Пап», выпил ровно половину один, а потом вышел со вторым бокалом в сад к Фритци, которая читала, прислонившись спиной к грушевому дереву, потому что даже у неё уже не хватало терпения каждый вечер слушать, как её сын пробивается сквозь этюды Шопена и общее собрание безумия Брукнера. Хильдебранд налил ей.
– Я, собственно, уже ничему не могу научить его в последние годы, – сказал он.
– Это ничего.
– Ему нужен настоящий учитель.
Фритци молчала.
– И ему нужна нормальная кровать, – сказал старый Хильдебранд. – Молодой человек не может вечно спать на диване в одной комнате с матерью.
– Ему всего десять лет.
– Ему почти пятнадцать.
– А что ещё? – спросила Фритци.
– Да, и ещё. Ты здесь растрачиваешь своё время на журавлиный помет и старого хрыча. Тебе надо учиться, пока мозги ещё не окаменели. Иначе никогда не уедешь в Италию. Сколько тебе лет, кстати? Сто десять? Почему бы тебе не влюбиться и не выйти замуж?
Она пила.
– Принесёшь ещё одну бутылку?
– Я думал, ты никогда не спросишь.
– Это звучит так, будто есть о чём спросить.
– Есть-то оно есть, да тебе не понравится.
Фритци захлопнула книгу. Генрих Хильдебранд посмотрел мимо неё на ствол дерева и решил, что сказать это лучше сейчас, поскольку знал: эта новость упадёт в жизнь Фритци Прагер как топор, который точили непрерывно тринадцать лет.
– Он спросил у меня, кто его отец.