– Я знаю, – сказала она.
Ханнес же ничего больше не знал, но ему хотелось так сидеть, ощущая эти блаженные мурашки по коже, бегущие от пальцев Полины вниз по его спине.
– Я хочу тебе что-то сыграть, – пролепетал он в её персиковые волосы.
– Что именно?
– Твою мелодию.
Она отстранила его от себя, но лишь чуть-чуть. Их лица теперь были отдалены одно от другого на две ширины ладони. Ханнес смог учуять, что Полина на кухне съела ложку орехового масла.
– Может, она и не хороша. Я её тебе сыграю, но только ты потом мне ничего не говори.
– Ты опять как ненормальный?
– Просто послушай.
Он встал и подошёл к пианино. И сразу почувствовал себя лучше. Эти восемьдесят восемь клавиш задавали ему рамку, внутри которой он был полным хозяином. Полина села рядом с ним, как она это обычно делала, и смотрела на его пальцы, но сегодня это бы не сработало, для этого он слишком нервничал. Он знал её, она же обязательно откроет глаза, если он попросит не смотреть. Но хотел, чтобы она была рядом, именно сейчас.
– А ты можешь сесть позади меня? – спросил Ханнес.
Хотя он смотрел на клавиши, но краем глаза заметил, как Полина подняла брови.
Она поднялась и села на его табурет у него за спиной.
– Ты чокнутый, Ханнес.
– Готова?
– Играй уже наконец.
Он посмотрел в летающую вокруг пыль, пронизанную летним светом, втянул воздух, ощутил рядом Полину, и потом Ханнес Прагер, который тогда был ещё «мальчик на болоте», сыграл свою первую фортепьянную сонату.
7
Фритци Прагер позвонила торговцу мрамором, когда Ханнес был в школе. Она торопилась, потому что в противном случае нашла бы причины не делать этого. Ответила секретарша и соединила с ним. Фритци тотчас узнала его голос.
– Добрый день, извините, пожалуйста, что я беспокою вас по прошествии стольких лет. Однажды мы с вами переспали в Италии. В Лукке.
Это было приветствие убойной силы, промелькнуло в голове Фритци. Она всё хорошо продумала. Его реакция покажет, из какого материала сделан производитель её ребёнка.
– А, молочница Вермеера, – сказал он, это прозвучало без отторжения и совсем не глупо, и Фритци стало легче. Она укусила себя в тыльную сторону ладони, чтобы не разразиться слезами.
– В реальной жизни меня зовут Фритци.
– Я тебя помню. Ты любила ореховую настойку, – сказал он.
– Я звоню, потому что мне надо вам кое-что сказать. Возможно, для вас это станет шоком. Кажется, в последние годы я упустила из виду, что вы имеете право знать правду. Я виновата.
Фритци вслушивалась в тишину. Трубка горела у её ушной раковины. Она спросила себя, почему она называет на «вы» мужчину, с которым была в постели, но ведь, с другой стороны, он был ей никто, посторонний.
– Фритци, – сказал он через некоторое время.
– Да?
Он молчал. У неё было чувство, что она совершает ошибку, но отступать было некуда. Она сделала глубокий вдох.
– Его зовут Ханнес. Это самый чудесный мальчик на свете.
– Что?
– У нас есть сын.
Последовала долгая тишина.
– Я был бы рад с ним встретиться, – сказал торговец мрамором, неслыханно для Фритци собранный.
– Что, правда?
– Конечно.
– Он тоже хотел бы с вами встретиться. Мы живём на Биссендорфском болоте. Природный заповедник Кананоэ. В Ганновере.
Он снова молчал. Фритци слышала, как он что-то наливает в стакан.
– Может, я тогда приеду прямо в эти выходные. Я приеду в выходные. Ханнес. Ханнес – красивое имя.
Он повторил эту фразу ещё пару раз, и если он и испытал шок, то не сильный. Он не разгневался, не упрекал Фритци. Он не спросил, должен ли что-то заплатить. Он дал ей номер своего мобильника и спросил адрес. Он сообщил, что приедет днём в субботу. В конце разговора он сказал:
– Спасибо, что ты позвонила.
– Да, – только и сказала Фритци. – До субботы.
Потом положила трубку, пошла в садовый сарай, закрыла дверь, села на синюю бочку и, наконец, после долгой дюжины лет разрешила себе залиться слезами.
Торговец мрамором приехал на чёрном блестящем спортивном автомобиле. Отец её сына так постарел, что Фритци испугалась, но выглядел он всё ещё крепким. Фритци забыла его лицо. Когда он вышел из своей сплюснутой машины, вернулось лёгкое воспоминание, почему она тогда пошла с ним.