– Почему же нет? Ты, что ли, белены объелся? – спросила Поли и засмеялась.
Это стало любимой фразой Полины. Она произносила её той зимой так часто, что Хильдебранд уже задумался, не прекратить ли эту историю с чтением вслух. Но Полина вскоре стала использовать её, когда просто хотела сказать «да». Через некоторое время даже Ханнес начал понимать, что она имела в виду. Хочешь ещё блинчик? Ты ещё останешься до конца песни? Пойдёшь завтра с нами кататься на коньках? Ответ гласил: «Ты что, белены объелся?» Полина не переставала радоваться этой формулировке. Весной, когда её учительница пожаловалась, что такая фраза не является адекватным ответом на вопрос, не Полина ли дежурная по классу, тем более из уст шестилетки, Полина сказала, что Достоевский считает иначе, и это сбило учительницу с толку настолько, что она даже успокоилась.
Когда летом старый Хильдебранд, Фритци, Гюнеш, Ханнес и Полина красили ставни голубой краской, Фритци нарисовала журавля на садовом сарае, как герб. Хильдебранд сказал, что птица похожа на толстого голубого фазана. Полина нарисовала Ханнесу полоски на лице.
После завершения работы все пятеро ели сырой ревень, неочищенный, макая его в сахарницу с коричневым сахаром, которую Хильдебранд выставил на каменные ступени виллы.
– Послушайте-ка, – сказал Хильдебранд, когда они сидели вплотную друг к другу на крыльце старого заднего входа, на ступенях, нагретых солнцем за день. – Послушайте же.
– А что такое? – спросила Поли.
– Ничего, – сказал Хильдебранд.
Они слушали сверчков и отдалённые крики болотных птиц. Хильдебранд победно посмотрел на Фритци.
– Что такое? – спросила Фритци.
– Всё, – сказал он.
Ханнес переводил взгляд с одного лица на другое и знал, что с ним не случится ничего плохого.
Вечером Гюнеш развела костёр. Дети поджаривали на огне маршмеллоу, пока карамелизированный сахар не начинал лопаться чёрными пузырями. Гюнеш позднее уехала в город одна – примерять новые «комнатные тапки». Поли и Ханнес лежали наверху в старой столовой на восточном ковре. Поли говорила, а Ханнес слушал её голос. У костра молчали Фритци и старый Хильдебранд, смотрели на огонь и думали каждый про себя, что жизнь такая странная путаница со старыми сычами на болоте и молодыми матерями, которые приезжают на велосипеде из Нетто.
Это был последний общий вечер на долгое время. Гюнеш и Полина вскоре после этого улетели в Стамбул, потому что Гюнеш должна была там помогать своей матери.
– Она старая, а я молодая, вот и вся история, – только и сказала Гюнеш.
И хотя Ханнес пытался внимательно вслушиваться, когда Фритци ему объясняла, что Полине придётся на какое-то время уехать, он не понимал, что произошло и как так быстро могло закончиться счастье, ведь никто не сделал ничего дурного. Он лежал один на восточном ковре и ждал. Ему не хватало её звонкого голоса и того, что она всегда знала, что делать. Это немного походило на их игру в прятки, только на сей раз она не выбегала к нему. Дни проходили, было так много чего послушать, и, хотя Ханнес не забывал Полину, вскоре он перестал ждать, только пытался, насколько мог, припомнить её звучание. А когда и оно стёрлось, Ханнес сосредоточился на новых голосах. Он любил голос своего учителя начальных классов, и ему нравилось, что они каждое утро пели в школе. Он был послушным учеником и часто сидел так, будто его всё это не касалось, а некоторые учителя считали его отсталым, поскольку не понимали, что у него внутри происходило нечто куда более увлекательное, чем один плюс три или тряпичные куклы Фара и Фу на уроках чтения.
Принцессу начальной школы звали Софи, она заплетала волосы в светлые косы, сидела на уроках с прямой спиной, а в контейнере для обеда у неё часто лежали аккуратно уложенные сосиски; у неё водились карманные деньги, и иногда она покупала на них энергетические батончики, на переменах стояла во дворе на горке и кидалась обломками этих батончиков в кучки детей. Ханнес любил ясность её голоса на утреннем пении, он напоминал ему о зиме, когда было так холодно, что изо рта шёл пар.
Однажды Ханнес набрался смелости, подошёл к Софи, взял за руку, как это часто делала его мать, повёл её, растерянно топающую, в тихий уголок школьного двора и пропел мелодию, которая отдалённо напоминала ему журавлиную песню, но ещё и цвет свежеокрашенных ставней, а главное – зимние ночи на болоте. Софи смотрела на него, удивлённо слушала, а потом высвободила руку из его ладони и ударила его по лицу.
Ханнес рассказал об этом матери, когда они вечером сидели на шезлонгах в бывшем бальном зале и играли в карты. Фритци выслушала, убрала с его лица локоны так быстро, что он отдёрнул голову, и сказала: