Мне было слышно, как Вадим говорил, что в СССР надо посылать людей, которые умели бы не только смотреть, но и видеть, а Жано говорил, что ездить могут все.
— Нет, не все! — горячился Вадим.
— Не ершись, Вадим.
Всегда сдержанный, Вадим великолепно владел собой в любых ситуациях. И только когда речь заходила о России, случалось, срывался.
— Не ершись, Вадим, — со смехом повторила я.
Жано шагнул вперед, отделил меня от Жозефин и Рене, и мы пошли с ним.
В небе снова загорелось: «Лучше здесь, чем напротив», поморгало, поморгало и потухло.
— А хозяин бистро не дурак, — сказал Жано, — метко придумал.
— На то француз. Ваш галльский юмор.
— «Ваш»...
— Не надо, Жано.
Он молча взглянул на меня.
— Не смотри на меня так!
— Прости! Я нечаянно. — И улыбнулся.
— Ладно. Я тебя люблю и могу простить.
— Скажи еще раз, что ты меня любишь.
— Пожалуйста: я люблю тебя, Жано.
Заглянул в глаза и опять улыбнулся.
— Как хорошо, что есть люди, которые не лгут!
— Замечательно, но они встречаются очень редко.
Нас обогнало такси. Шофер помахал нам.
— Серж! — крикнул Жано.
— Ну-ка, остановится? — сказала я.
Жано взял меня за руку, и мы ускорили шаг.
Сергей Кириллович резко осадил у самых кладбищенских ворот, в желтой полосе света, лившегося из широких витрин и стеклянных дверей бистро «Лучше здесь, чем напротив».
Я подбежала и вскочила на подножку автомобиля.
— Вадим Андреевич здесь? — спросил Сергей Кириллович, устало на меня глядя.
— Идет. Там они с Рене и Жозефин.
— Здоро́во, Серж! — Жано вскочил на подножку с другой стороны.
— Как митинг, Жан?
— Отлично.
Он сунул руку в кармашек на дверце, достал черный колпачок, медленно натянул его на щиток счетчика.
— А ну пойдем отсюда, ребята, — усмехнулся Сергей Кириллович, кивнув на кладбищенские ворота. — Не по нутру мне что-то эта стоянка. — И он легко выскочил из машины. — Пошли-ка лучше «напротив».
На противоположном тротуаре, — около пустынной, с перевернутыми один на другой столиками террасы кафе, — нас уже поджидали Вадим и компания.
Первого, кого мы увидели в бистро, — это Жежена. Длинный, как нудный день, он топтался в своих неизменных сабо у цинковой стойки.
— А-а, друзья СССР! — крикнул Жежен, завидев нас в дверях, и с протянутой рукой пошел навстречу Вадиму. — Привет Кострову! Э-э, да ты, старик, вон сколько народу за собой тянешь!
— На том стоим, — улыбнулся Вадим. — Как жизнь, дружище? И папаша Анри здесь?! Когда ж это ты успел?
Старикан, переваливаясь на коротких ногах, засеменил навстречу Вадиму.
— Моя жена, — представил ему меня Вадим. — А это Жозефин, наш друг.
— Марина! Жозе! Что пить будем? — крикнул Жано через весь зал.
За цинковой стойкой стоял хозяин. Приземистый овернец в синем фартуке. Он выжидательно смотрел на нас.
— Мне пива, — сказал Рене, подходя к стойке.
— Твое здоровье, старина. — Вадим уже чокался с папашей Анри, — Ты молодец.
— Ну уж и молодец... Что видел, то и рассказал. Может, по-вашему, что и не так...
— Так, старина, И только так.
— Привет папаше Анри, — сказал входя Сергей Кириллович и крепко пожал руку старика.
— Как поживайт, Серж? — Папаша Анри старательно выговаривал русские слова.
— Отлично, — ответил по-русски Сергей Кириллович.
— Это карашо.
Сергей Кириллович любил папашу Анри. Работали когда-то на одном станке у Рено. Тогда Сергей Кириллович в первый раз пришел на завод, и рабочие приняли недоверчиво белого офицера, «вранже́ля». Папаша Анри помогал ему, показывал, как надо обращаться со станком, учил работать. И полюбил его, бывшего белого офицера, внешне такого же «вранже́ля», как и все другие «вранже́ли», но в чем-то главном на них непохожего.
— Ну как — съездил, повидал? Эх, черт побери, не удалось мне на митинг попасть.
Сергей Кириллович заглядывал папаше Анри в лицо, и в его блестевших глазах переливались добрые смешинки. Старик чмокнул бледными толстыми губами и сказал не сразу (у папаши Анри слова выступали не сразу, а будто долго еще шли на костылях оттуда, где рождались) :
— А для тебя повторять тут не буду. И не улыбайся. Сказал — не буду. Точка.
— Митинг был что надо. Какую речь закатил папаша Анри! — сказал Вадим и, чиркнув зажигалкой, прикурил, втягивая огонек в трубку.
Мы с Жано и Рене с Жозефин стояли поодаль у цинка, ели креветки, запивая их пивом.
В кафе ввалилась компания парней. Из тех, что являются на митинг специально скандалить. Берет на ухо, в руке палка — типы из фашиствующих.