Председатель Бюиссон захрипел:
— Господин Торез, я вас призываю к порядку! Я не могу разрешить употреблять здесь подобные выражения!
— Я разговариваю, как разговаривают пролетарии в таких случаях! То, что я говорю, относится к бывшему премьеру, которому я отвечаю!.. Великолепный спектакль эта ваша палата! Жаль, нет здесь наших пролетариев, чтобы на вас полюбоваться!..
Пока Морис Торез отвечал на шумные реплики — дружеские и враждебные, в дверях кто-то закричал:
— «Боевые кресты» штурмуют Бурбонский дворец!
Депутаты заметались. В панике наступают на премьера, потрясая кулаками:
— Мятежники у ворот Бурбонского дворца!
— Чего вы ждете? Фашистов в палату? Вызовите войска!
— Немедля вызовите войска!
Но Даладье оставался недвижим.
— Ничего! Пускай! — гремел тем временем с трибуны Морис. — Выйдет на улицы пролетарий! Парижский «проло» свое дело сделает, дайте ему только волю! — И он вскинул голову, прямо глядя на Даладье: — Мы для того сегодня и призвали пролетариев на улицу, чтобы раздавить фашистское отребье! Разогнать фашистские лиги, которые вы, господин Даладье, распустить не желаете!
— Господин Торез, я прекращаю дебаты! Я вас лишаю слова! — надрывался председатель.
А в дверях:
— Нас окружи‑или! «Боевые кресты» у ворот!
— Не прой-дут!! — грохнуло с трибуны.
Мы с Жано выбежали во двор и, стоя у решетки, смотрели, как над площадью Конкорд полыхает багровое зарево пожара. Тут уже было много людей, и все, как мы, лепились к решетке и смотрели на зарево и слушали глухой рев, который доносился с площади.
Колыхаясь, надвигалась на мост глухо шумящая людская стена.
Если эта черная лавина перекатится через Сену, она ринется в палату депутатов, и тогда произойдет большое несчастье — для Жано, для Рене, для Жозефин, для Франсуаз, — для всех моих друзей, для Франции...
Кто-то сдавленно прохрипел: «Франция, твоя слава катится в нужник...»
С трепетом всматривалась я в колышущуюся, глухо гудящую людскую стену — вот-вот надвинется. Уже... на мосту!
Жано, оторвавшись от решетки, махнул рукой, отвернулся, и мне показалось, что он готов разрыдаться. Я вглядывалась во тьму. На мосту что-то всполошилось, застопорилось, как-то странно задвигалось, и вдруг к нам прикатило глухое, едва внятное «Советы!» — и потом послышалось яснее и уже совсем ясно:
— Советы! Советы! Советы!..
Жано кинулся от ограды, трясет меня за плечи.
— Марина, ты слышишь?! Наши! Это наши в них врезались! — И в свете фонаря я вижу, как полыхнуло его лицо румянцем. — Молодцы ребята!
Люди у решетки ожили, забегали, зашумели.
Нам уже ясно слышно, как перемежается «Советы в Париже!» с «Даладье на фонарь!» — и вдруг мы видим, как ринулись на мост солдаты с ружьями на изготовку и... республиканская гвардия! И грянули первые выстрелы, и в темном небе повисли первые струйки дыма...
Жано повернулся к соседу:
— До самого Бурбонского фашистов подпустили... Ждали. Думали, наши не придут! Дерьмо!
Рев приближался, и мы слышим пение «Интернационала», «Марсельезы», и гимны разрывают возгласы «Советы в Париже!», и «Охрану в Сену!», и «Да здравствует Лаваль!», и «Лаваля на фонарь!», и, пронзая мятежное, свинцовой пылью насыщенное и порохом пропахшее парижское небо, густо взметает ввысь:
— Советы! Советы! Советы!
Озябшая, в одном платьице, я лепилась к решетке, вглядывалась в мятущиеся в зареве черные тени и думала о Вадиме: что, если и он там?
Я бросилась к воротам.
— Куда? — кинулся за мной Жано. Он поймал меня за руку.
— К Вадиму. Пусти!..
— Обалдела!
— Пусти, говорю тебе!
— Ты с ума сошла! — Жано с силой повернул меня за плечи.
— Пусти, говорю!
— Стой! — Он дернул меня за руку. — Слушай!
Я машинально подчинилась. Гул становился всё глуше... Мы увидели, как черная масса начала откатываться. Откатывается. У решетки кто-то крикнул:
— Ура!..
И кто-то:
— Мы спасены!
— Спасены... — ворчит Жано. — Поехали отсюда, Марина!
Мы взбежали по лестнице и по пути в гардеробную заглянули в зал заседаний. Там стоял вой. Депутаты-фашисты, еще за несколько минут перед тем полные надежд, теперь наступали на обмякшего премьера:
— Это вы! Вы дали распоряжение стрелять! Вы ответите за пролитую кровь!
— Идите вы!..
— Пошлите туда ваше правительство!..
— А ну их к черту, — сказала я. — Пошли.
Мы схватили в гардеробе наши пальто и, одеваясь на ходу, устремились на задний двор к другому выходу.
Выбежав за ворота, мы увидели санитарные машины, и раненых жандармов, и полицейских. Мундиры на них были изорваны и лица залиты кровью. Санитары торопливо подбирали их и уносили в санитарные автомобили. При виде окровавленных людей ноги мои окаменели и холод ужаса пробежал по спине.