Мы остановились. Флики стонали... Жано сказал:
— Стоните, коровы бешеные, получили, что заработали. — Он взял меня за руку, и мы побежали к метро.
— Думаешь, Вадим уже дома? — кричу я Жано, стараясь бежать с ним в ногу. — Двенадцать уже есть?
— Больше. Уже завтра. Давай быстрей!
В доме стояла ночная тишина. По-ночному тускло светили лампочки в вестибюле и на лестнице. Уже давно наступило «завтра», а Вадим не шел.
Я сидела на ступеньках лестницы и слушала, как тяжело и по-ночному гулко хлопала в тишине чугунная дверь: кто-то входил, шел к лифту, и я пригибалась и заглядывала в лестничный пролет, но видела только небольшой квадрат, выложенный белыми и серыми плитками. Лифт полз вверх, тонко позвякивая на этажах. И когда, звякнув на третьем, полз к нашему, четвертому, у меня останавливалось дыхание и холодело внутри. Но лифт появлялся и, звякнув, уползал выше.
И тогда я вставала и ходила по площадке — до конца и обратно. И потом опять садилась на ступеньки и опять ждала, когда снова хлопнет внизу дверь.
Ничего на свете мне не надо. Ничего. Только пусть вернется Вадим. Пусть вернется какой угодно: без рук, без ног — это ничего. Только пусть вернется. Чтобы звякнуло на нашем этаже, и открылся лифт, и вышел Вадим. Чтобы Вадим... чтоб не убили... пусть без рук, без ног, пусть, только б не убили! Не убили... Вадим... не убили...
...Лифт миновал три этажа, позвякивая у каждого, потом звякнул и остановился.
— Маринка, ты что не спишь?
Нагнулся и, подхватив под мышки, поставил меня на ноги. И тогда схлынуло напряжение, и я заплакала.
— Ну что ты, как маленькая! Пойдем...
Мы вошли в переднюю, Вадим включил свет, снял с меня шубку.
— Ты был на Конкорд? А Ваня? Где Ваня?
— И Ваня. Все были. Судьба Франции висела на волоске.
Глава двадцать пятая
Когда на другой день я пришла на работу, мадам Ламбер уже сидела за своим барьером, как всегда подтянутая, в меру нарумяненная, в отменно наглаженной белой блузке.
Я надела халат и пошла к мадам Ламбер. В передней хлопнула дверь, и в кабинет влетел шеф:
— Добрый день. И малышка уже тут?
Кинул на стол «Юманите» и, снимая на ходу пальто, умчался в коридор. Через минуту мы услышали:
— Это безумие! Вы понимаете, это безумие возвращаться вновь к парламентаризму!
— Начинается, — покачала головой мадам Ламбер, — с утра!
— Сегодня у нас без помощи республиканской гвардии не обойдется, — сказала я.
— Интересно, почему же это «возвращаться»? — спросил Дюбуа, входя в кабинет вслед за Мартэном. — Мы, кажется, с парламентом еще не расставались.
— Не беспокойтесь, пинок под зад вашему Даладье обеспечен!
— «Дала́» не из тех, кто капитулирует, — сказал Дюбуа, покраснев. — И потом, не забывайте: никогда еще Париж не стоял так крепко, как в эту ночь.
— Париж, Париж! — Мартэн плюхнулся на стул, отвалясь к спинке. — Дерьмо он вам сказал в эту ночь, ваш Париж.
И вдруг резко обернулась мадам Ламбер.
— Вы были на Конкорд? — спросила она Мартэна, глядя ему в глаза.
— Ха... А молодые резервы на что? — Он нагло посмотрел на химика. — Борьба начата, и мы не отступим.
— Гм... — Дюбуа скользнул глазами по крупному заголовку «Юманите» на столе: «Ударим единым фронтом по фашистским бандам де ля Рокка! Единство! Единство и единство! Сегодня — более, чем когда-либо!»
Нога Мартэна медленно легла на стол и сильным толчком бросила газету на пол.
— Когда же наконец прикроют пасть этой сволочи! — сказал он, покраснев. — Неужели для этого бошей призывать!
— Вот еще этой заразы у нас не было! — повернулась к нему лицом мадам Ламбер.
— Поучиться бы нам у этой заразы, мадам!
— Святая Мадонна! Охрани и убереги нас.
Дюбуа посмотрел на Мартэна и брезгливо поморщился. Молча взял анализы и вышел.
Работы в тот день не было, и время тянулось мучительно долго. Химик возился над четырьмя анализами так долго, как только было возможно, а потом стал перебирать какие-то бумажки на полке, менять этикетки на реактивах. Мне же совсем нечего было делать.
Мартэн сидел у себя и, развернув «Фигаро», делал вид, будто читает, и краешком глаза косился на стеклянные стены. Потом встал, пошел к дверям.
Мадам Ламбер сделала мне знак открыть форточку.
— Пошел к Дюбуа, — шепнула она едва слышно. — Бешеный. Похоже — будет жарко...
Я повернулась на винтовом табурете к лаборатории Дюбуа и увидела, как Мартэн подлетел к его столу и, пробежав глазами по этикеткам на бутылках, налил из одной бутылки часть содержимого в пробирку и пододвинул горелку: